class="p1">– Эгобеллетристика составляется из тех произведений, за которые можно поручиться, что они не содержат лжи! (Он же.)
– Пусть литература превратится в дневники авторов! Тот, кому это будет неинтересно, пусть не читает! (Танидзаки Сэйдзи.)
О своем окружении, о мелочах своего повседневного бытия, семейных дрязгах, любовных шашнях, развлечениях в писательских кафе, пьянках, занятиях спортом, игре в маджан, ссорах с другими преждеродившимися о том, как пишутся сосаку, о муках перед белой бумагой накануне срока представления рукописи, звонках из редакций, денежных комбинациях – эгобеллетристика заставила мэтров быть предельно откровенными. Мэтр Сато Харуо в лекции о литературе[102] заявляет: «Писатели обязаны писать эгобеллетристику. Писатель не должен обращать внимания на то, что может подумать о нем свет, или на то, что он может нанести ущерб своему имени. Писатель обязан говорить о себе правду. Он должен сообщить всем: моя жизнь состоит в том-то и том-то. Это – привилегия писателя, это его счастье».
Входят в моду заглавия произведений в первом лице:
«Меня сочли объяснителем картин в кинотеатре».
«Почему я не пошел на похороны».
«Гуляю с братом».
«Открываю окно».
«Ненавижу отца».
«Плаваю перед детьми».
«Посылаю венок».
«Слушаю монаха».
«Вижу комаров».
«Обманываю жену».
Критическая статья: «Боюсь быть ошибочно понятым».
А словарь литературных терминов обогатился серией новых выражений. В журналах, в литературных обзорах, где критики до сих пор изъяснялись на мадамкурдюковском языке, вправляя в каждую фразу английские слова, приспособленные к японской фонетике: сутаиру, нобэру, райфу, риаридзуму, рокарукара и т. д. – самыми употребительными стали термины:
Синкьо-сьосэцу – психографическая беллетристика.
Симпэндзакки-сьосэцу – беллетристика, описывающая все мелочи, непосредственно окружающие пишущего.
Гэнко-сакуся-сэйкацу-сьосэцу[103] – беллетристика, описывающая жизнь авторов рукописей.
Если до сих пор большинство литературных терминов было иностранного происхождения (европейского или китайского), то эгобеллетристы пустили в ход термины отечественной продукции. А это означало, что литературная Япония уже освободилась от иностранной зависимости, перешла к самобытной продукции. На мировом рынке культуры за японцами закреплены патенты на следующие изобретения: танка, хайку[104], кабуки, чайный церемониал[105], искусство икэбана[106] и цветная ксилография.
Мэтры рассудили, что их изобретение тоже имеет все права на мировой патент и должно быть поставлено рядом с перечисленными выше японскими достопримечательностями.
Крупнейший критик Икута[107] заявляет:
Часть критиков уже стала говорить о том, что мастерство рассказа в Японии за последнее время в среднем не уступает европейско-американской новеллистике, скорее даже превосходит ее – настолько повысился у нас уровень искусства беллетристики.
А другой критик констатирует:
Японский рассказ ничем не отличается от чайной церемонии или искусства икэбана в том смысле, что ничто в мире не может быть поставлено рядом с ним. Вероятно, японский рассказ займет такое же место, какое занимают эстампы Утамаро.
С глубоким уважением мэтры посмотрели друг на друга. Мэтр Уно публично объявил эгобеллетристические сосаку мэтра Кассаи «единственными в своем роде в мире». Критики, обязанные в силу своей профессии быть трезвыми и сдержанными в оценках, ограничились только указанием на то, что «Кассаи стоит наравне с французом Бальзаком».
Мэтрам стало грустно, они подумали: вряд ли европейцы, которых они наконец-то догнали, поймут эгобеллетристику – вершину японской высокой литературы. Японцы знают: французы несмотря на комплименты посла Клоделя и Эдмонда Жалу, только делают вид, что понимают суть поэзии хайку.
Если так дело пойдет дальше, я думаю, что наша психографическая беллетристика станет еще более недоступной, чем хайку (мэтр Огури).
Другой мэтр, вздыхая, сказал:
Если мы, исходя из того, что японская новеллистика достигла наивысшего развития в аспекте мировой литературы, переведем образцы на иностранные языки для демонстрации – вряд ли иностранцы смогут понять квинтэссенцию, непередаваемый вкус наших рассказов.
Неяпонцы не поймут, никогда не поймут, но туземные постоянные читатели произведений мэтров сразу поняли и оценили вкус эгобеллетристики. Потому что они были подготовлены к восприятию этих хайку XX века в прозе благодаря так называемому госсипу, от английского слова gossip, что значит «сплетня». Так называется отдел литературной хроники, обязательная принадлежность каждого номера каждого литературного журнала.
Впервые госсипу появился в журналах в последние годы прошлого века, тогда он был обычной хроникой: давались сведения, что пишут писатели, что хотят написать, какая книга скоро выйдет.
Но затем хроника начинает с каждым месяцем терять строгий облик; вместо извещений о новых работах писателей стали всё чаще появляться информации о частной жизни мэтров. Заведующие отделами госсипу перестали удовлетворяться тем, что происходит в писательских кабинетах, они стали тихонько раздвигать бумажные двери других комнат, и рост нескромности госсипов был прямо пропорционален росту их популярности среди читателей.
На одном из гаппьокаев шеф журнала Синтьо Накамура объяснил успех отделов госсипу:
Я полагаю, что все, кто интересуется литературой, должны интересоваться и кулисами литературы; те, кто читают литературные произведения, должны интересоваться личной жизнью авторов и их настроениями.
О характере и стиле заметок госсипных отделов можно судить по следующим цитатам, взятым из первого попавшегося под руку литературного журнала:
Из Бунгэй Сюндзю (Литературная летопись):
Писатель Токуда. В конце июля путешествовал по северу Японии. По возвращении из поездки стал жить с г-жой Ямада Дзюнко. Он говорит, что чувствует к ней нечто вроде любви.
Писатель Симадзаки[108]. Несмотря на то, что объявил себя больным, опубликовал в журнале Кайдзо повесть в сто пятьдесят страниц.
Писатель Мидзумори. Перестал пить любимое сакэ и все силы теперь посвятил редактированию журнала Эссе.
Из журнала Синтьо:
Кумэ собирается жениться. Наверно, после брака проповедуемый взгляд о светлом и сладостном искусстве приобретет глубину и широту.
Из журнала Бунто (Литературная корпорация):
Передают, что писателю Камия запрещен вход в редакцию Литературной летописи. Возможно, что этот тип, поддавшись игривому настроению, попробовал поволочиться за одной из учениц Кикути[109]. Кикути – ужасный дурак. Писатель Сакаи, как передают, хочет создать группу драчунов. Он хвастается своей силой, но тем не менее во время драки с преждеродившимся Ямаути в кафе «Лайон» ползал на четвереньках.
Ограничимся этими примерами, отметив только, что такие заметки считаются обычными: «Жена писателя Има и писатель Мидзуками вступили в адюльтерную связь». «Писатель Кассаи часто после выпивок бьет свою любовницу г-жу Осэй».
Мэтры относятся к госсипным прохватываниям очень благодушно, потому что рекламный момент с лихвой компенсирует момент компрометации. Покойный мэтр Акутакава выступил даже с апологией госсипу. Он указал на то,
