в дневниках 1868 года. Гиймен опубликовал дневники за 1870 и 1871 годы. Чтобы обмануть ревность Жюльетты, Виктор Гюго пользовался ключами-шифрами.
Poële означало
poils (волосы на теле).
Suisses и
saints — seins (груди);
n — nue (обнаженная);
toda — toute entière (вся целиком);
osc — un baiser (поцелуй);
genua — genou (колено);
pros — prostituée (проститутка). Изучение дневников показывает, что сам половой акт он совершал лишь изредка; чаще всего он довольствовался тем, что смотрел на женщину — полностью или частично обнаженную, — ласкал и целовал ее. Вот подробная запись его занятий летом 1870 года:
29 июля. Фермен-Бей. Ночь с Юнг[179]. Алиса Коул[180]. Poële и Уголь.
31 июля. Лапа, poële. Suisses.
1 августа. Фермен-Бей. Юнг. Suisse. Лапа. Les saints.
3 августа. Фермен-Бей.
4 августа. Отъезд назначен на это утро. Л. Ю.[181]
10 сентября. Пособие Мера (для Марии), улица Фрошо, дом 3. N. 5 франков.
13 сентября. Встреча с Анжолрасом[182]. n.
17 сентября. Пособие Бертет (Берта) pros. 9 b Пигаль n 2 франка.
19 сентября. Встреча с мадам Гот. Poële.
Пособ. С. Монтобану. Геба n 10 франков.
22 сентября. Пособие Мера (Мария), рубашечница, 2 франка.
23 сентября. Эмиль (Эмилия) Таффари, улица Сирк, 21, 6-й этаж, кв. 1. Osc.
27 сентября. Встреча спустя 20 лет с А. Пито. Toda.
Пособ. Зде (Зоя) Толозе, 0 франков 50.
Пособ. Луи (Луиза) Лалье n 2 франка.
28 сентября. Элабр Толозе n. Пособ. 5 франков.
30 сентября. Эжен, улица Нев-де-Мартир, 9-бис. n. Пособ. 3 франка.
11 октября. А. С. Монтобан. Пособ. 10 франков.
5 октября. Мадам Олимп Адуар. Кончики груди. Osc.
И этот перечень продолжается. Почти каждый день — а порой и по два раза за день — появляются имя, адрес и пометка: n, или osc, или suisse, или poële, или genua. Размер «пособий» варьируется — по-видимому, в зависимости от значимости оказанных услуг.
На следующее лето он взял себе в любовницы Мари Мерсье, жену казненного коммунара, и устроил ее на службу через свою невестку. Когда он перебрался в Люксембург, она последовала за ним; ей было 18 лет, и он наслаждался, наблюдая, как она купается обнаженной в реке Ур. Он часто приходил к ней по ночам. Его дневники полны ликований. 10 сентября: «Misma. Pecho (горло). Toda». 11 сентября: «Misma; se ha dicho toma y tomo»[183]. 12 сентября: «Ahora todos los días et a toda hora, misma Maria»[184]. Он виделся с ней каждый вечер вплоть до отъезда в Париж, 23-го. Год спустя — ему было 70 лет — он сказал Бюрти, что теперь ему трудно произносить речи: «Разговаривать не менее утомительно, чем три раза заняться любовью». И, помолчав немного, уточнил: «Даже четыре». В тот год ему предлагали себя многие поклонницы. Молодая, красивая, окруженная вниманием Сара Бернар сама бросилась ему на шею. Похоже, она хотела от него ребенка, поскольку в дневнике он записал: «Ребенка не будет». Но сам он добивался расположения двадцатидвухлетней Жюдит Готье, известной своей красотой. Она ему уступила. В дневнике он записал: toda. Их связь продлилась недолго: он уехал на Гернси и влюбился в Бланш — прелестную двадцатидвухлетнюю прачку, которую Жюльетта по неосторожности взяла в дом. Он пытался сопротивляться своему влечению, но вскоре стал сочинять для нее стихи. Она отдалась ему. Жюльетта заподозрила их, допросила Бланш и прогнала ее с Гернси. Но в Париже он вновь встретил ее: toda. Он устроил ее на набережной Турнель и почти каждый день навещал ее там. Ему нравилось смотреть на нее обнаженной. В стихотворении «Океан» он писал:
Она спросила: «Хочешь, я останусь в одной лишь сорочке?»
Я ответил: «Женщина никогда не одета прекраснее,
чем когда она обнажена». <…>
То было прекрасно. «Ну вот, — сказала она, — я здесь».
И предо мной предстала Венера —
такая, какой явилась когда-то Адонису.
Они подолгу гуляли вместе; Гюго был привязан к ней и чувственно, и сексуально, а она страстно любила его. Порой его мучили угрызения совести.
О, скорбный дух людской в плену у тела!
Жюльетта, подозревая мужа, обратилась в частное агентство, чтобы следить за ним, и 19 сентября 1873 года раскрыла то, что сама называла «его постыдными приключениями». Она уехала из Парижа, но затем вернулась; он поклялся, что положит этому конец, но не сдержал слово. Однако угрызения совести давили всё с большей силой. Вскоре он начал работать над комедией «Развращенный Филемон» (около 1877 года), где он высмеивает себя самого за то, что предался утехам, не заботясь о слезах несчастной Бавкиды:
Взамен старухи юная девица!..
.
О господи, какой я шалопай!..{79}
Вернувшись домой, он находит Бавкиду умершей с горя. А юная Эгле насмехается над ним, когда он, задыхаясь между приступами кашля, продолжает сыпать любовными признаниями. В конце концов он приходит к мысли, что Филемон был обманут дьяволом, тогда как в Бавкиде воплотился ангел. Тем не менее он по-прежнему посещал проституток; когда в 76 лет, 28 июня 1878 года, у него случился легкий приступ мозговой конгестии, врач велел ему умерить свою сексуальную активность. «Но согласитесь, доктор, что природе стоило бы предупреждать о таком», — ответил Гюго. Он не унимался до последнего. В его дневнике за 1885 год значатся еще пять любовных побед; последняя — 5 апреля, за несколько недель до смерти. Правда, после перенесенного удара его здоровье несколько ухудшилось.
Образ старости, который он всегда носил в себе, давал ему право следовать своим сексуальным желаниям вплоть до самых преклонных лет: несомненно, когда молодая женщина предлагала себя ему, он вспоминал о Воозе. Для Жюдит Готье он написал сонет «Ave, dea, moriturus te salutat», в котором говорил ей:
Мы с вами оба ближе к небесам,
Коль скоро вы прекрасны, а я стар.
Старость в его глазах была вовсе не пороком, но честью; она приближает к Богу и созвучна всему возвышенному: невинности, красоте. Старый Гюго, безусловно, не испытывал никакого чувства неполноценности. И всё же он не занимался самообманом; он с иронией сравнивал самого себя и Бланш с Адонисом и Венерой. А старый Филемон выглядит жалко, когда, не в силах откашляться, строит из себя сердцееда. Но всё это не мешало ему гордиться собой. «Подобен лесу я, что уж не раз валили: молодые побеги с каждым разом всё крепче и живей». Да и к тому же сами прекрасные девушки его любили: этого было достаточно, чтобы он позволял себе отвечать им тем же. Менее ясно, каким образом он примирял свой образ
