бывалый человек Павел Иванович Кулешенко. Долго думали в училище над программой спецгруппы, над системой обучения. Программу не сократишь: ведь из ребят должны получиться полноценные каменщики. Но заставь-ка 14-летнего парнишку усидеть на одном месте по шесть часов много дней подряд. Решили чередовать: месяц — теория, потом практика. Причем объект сооружают от начала до конца, чтоб ребята наглядно убедились в полезности своего труда. Затем — снова за парты.
Так как у всех ребят низкий общеобразовательный уровень, преподавателям приходится много изобретать, чтобы занятия проходили интересно. Главный принцип — наглядность. Для спецгруппы установили классное руководство, взялся за него сам директор училища Н. В. Нашивочников.
Прошло полгода, но ни один из учеников спецгруппы не сбежал, как предсказывали некоторые скептики. У ребят пробудился неподдельный интерес к своей будущей профессии, к труду.
Не будем устанавливать, какая из форм трудового воспитания подростков лучше — шефство кадровых рабочих, организация смен для подростков на заводах или спецгруппы при ремесленных училищах. Очевидно, надо приветствовать любую из них, так как они подсказаны жизнью и служат одной цели — привлечь всех до единого подростков, ушедших из-под влияния семьи и школы, к посильному производительному труду.
Если каждый хозяйственный и комсомольский руководитель, подобно Дроздовской и Смагину с табачной фабрики, мастеру Кулешенко из 27-го строительного училища со всей сердечностью отнесутся к 14—15-летним подросткам, то скоро не станет у нас «нетрудоустроенных», «отсеявшихся», «переростков», да и сами эти названия — такие серые, холодные, неблагозвучные — перестанут жить.
С. Шацкий
ПУТЬ В „ВЫСШЕЕ“ ОБЩЕСТВО
Он подошел ко мне сразу же после лекции.
— Ты веришь, что там деньги выдают без кассира?
— Конечно, верю…
— А я вот — не очень. Что там: люди другие? Попробовали бы у нас!
— И ты бы взял больше, чем полагается?
Сергей замялся, отвел глаза в сторону, со злостью сказал:
— Все бы забрал! Все! — и быстро пошел к стану. Обеденный перерыв заканчивался.
Я знал, что в юные годы Сергей с презрением относился к честному труду, подолгу нигде не работал, не учился, живя на иждивении матери, наконец попал в заключение.
Когда он рассказывал об этом, мне вспомнился один парень. Кто только не убеждал его устроиться на завод. А он отвечал в лучшем случае:
— Что вы! Работу я не люблю.
Или:
— Работа! Ого! Знаем мы это: двое нагрузят, один вези!
Как аукнулось, так и откликнулось: скоро очутился тот паренек на скамье подсудимых.
Так, видимо, и Сергей рассуждал в свое время…
Но сейчас-то откуда у него такое: «Все бы забрал!..» Теперь-то ведь он уже третий год работает в прокатном цехе. Стал хорошим вальцовщиком, занимается в вечерней школе.
…С работы мы идем вместе. Падает первый снег. Задумчивое лицо Сергея кажется удлиненным. Лоб, нос, подбородок выглядят крупнее, чем полагается для человека среднего роста. Но это не уродует, а делает его лицо волевым, непримелькавшимся.
На городской площади наши пути расходятся. Сергей предлагает пройти в сквер. Мы идем по безлюдным аллеям, оставляя следы на тонком снежном покрывале. Сквер маленький, мы уже повернули в обратную сторону, и Сергей, глядя на отпечатки наших ног, продолжает свой рассказ:
— А я шел в потемках, по грязи, не оглядываясь назад. В Хабаровском крае на повалах леса, в Совгавани на земляных работах постигал жизненную науку. Огрубел, покрылся ржавчиной.
Сергей умолк, как бы собираясь с мыслями. Теперь мы идем по круговой аллее, и путь наш от этого заметно удлинился.
— Когда я находился в заключении, впервые, как себя помню, плакал. Плакал над книгой. «Блуждающие звезды» Шолом Алейхема растопили мое арестантское сердце… С того времени я стал много читать. И каждая прочитанная книга увеличивала желание скорее вернуться на свободу. Мне казалось, что я становлюсь другим человеком… Книги научили меня думать. Поздно, правда, в 27 лет…
И книги пробудили во мне поэта. Нет, стихов я не писал, а просто думать стал о себе как бы со стороны. Я сравнивал себя с птенцом, который по своей глупости вывалился из материнского гнезда, а потом попал сразу в клетку. Уже незадолго до освобождения понял, сколько горя принес своей бедной матери.
Когда шел с вокзала домой, думал только о ней. Думал, как быстрее развязать петлю на ее шее, которую когда-то затянул своими проступками. Добрые мысли… Но не сразу вышло так, как я задумал…
Мы подошли к могиле жертвам революции. Верхушка обелиска была покрыта снежной шапкой, блестевшей в лучах заходящего солнца. Сергей начал вслух читать надписи: «Шатров, Тарасов, Иванцов, Стефани…» Потом мы пошли дальше.
— Так вот: не сразу получилось так, как я хотел. Прежде всего, надо было устроиться на работу. Искал чего-то особенного, все мне казалось неподходящим. То работа не нравилась, то не так встретили в отделе кадров. Озлобился. Снова стал выпивать.
Однажды в магазине полез к прилавку без очереди. Был выпивши. Какой-то мужчина с помятым ухом начал меня усовещевать. Уж очень мне не понравилось его ухо. Из магазина мы вышли вместе. Зашли во двор. Я еще тогда удивился его смелости: идет рядом, как будто я его лучший друг. Остановились. Я начал примеряться, с какой руки его лучше ударить. Решил с левой, в ненавистное ухо… И ударил, только не его, а воздух, который оказался в последний момент на том месте, куда я нацелил свой удар.
…Когда небо и земля в моих глазах приняли свое первоначальное положение, я смог лучше рассмотреть этого человека. Он стоял рядом, глядя на меня, лежавшего в пыли, а в глазах его я видел едва заметную незлую улыбку.
— Сам встанешь или помочь?
Странное дело, получив жестокий удар, я не испытывал злости. Встал, отряхнулся, и мы снова пошли рядом, разговаривали вот так же примерно, как сейчас. Георгий, так звали моего нового знакомого, помог мне устроиться на завод. А я потом не раз сожалел: «Эх, Жора, Жора, где ты был раньше? Умный у тебя кулак…»
В прокатный цех меня не хотели брать из-за руки. В детстве смастерил самопал, выстрелил — и остался без двух пальцев на левой руке. Врач, здоровенный дядя, на голову выше меня, уговаривал: «Как вы будете работать у прокатного стана с такой кистью?» Но я не растерялся и крикнул ему: «Возьмите двухпудовую гирю и выжимайте ее правой рукой. И если я не выжму левой столько, сколько вы, нет, в пять раз больше, тогда не давайте мне направления!» В кабинете не оказалось гири, а врач, пошевелив плечами, как будто у него чесалось между лопатками, не стал больше спорить.
Вначале я работал крючечником. Эту
