себя взглянуть на чертеж.
— Извиняюсь, папан, перебью вас маленько. Дай мне ключ от «Москвича», прошвырнусь немного по городу.
Он взял ключ, повернулся, остановился и с деланным безразличием спросил:
— У тебя нет ли рублей двадцать? Понимаешь, сейчас только обнаружил торичеллиеву пустоту в своих финансах.
Петр Тимофеевич хотел спросить, что это еще за «свои финансы», когда он их успел заработать, где, но не спросил, заторопился к товарищам, к чертежам.
Сын вернулся домой поздно. Отец уже спал.
«Чего же это не хватает сыну? — напряженно думал Рябинин. — Дома, вроде, есть все, что душе угодно: и приемник, и книг полно, и, в конце концов, машина есть, в свободное время за город выехать можно… Да ведь, кроме этого, помимо дома немало чего есть. Откуда ж тогда у Валерия такая отрешенность от жизни? Может, наносная, напускная? Напускная — значит, мода. А мода-то часто в привычку переходит… И вообще… Учение за труд не считает… лишь бы с курса на курс перейти. И к жизни так же, видно, относится…»
Рябинин снова неловко повернулся на койке. Сестра, только что вошедшая в палату, взглянула на него и нахмурила брови. Больной перехватил ее взгляд и, отдышавшись, спросил:
— Пришел кто-нибудь?
— Да. Сын ваш.
Рябинин взглянул на свою тумбочку, заставленную пузырьками, салфетками, банками из-под варенья, джема. О чем же он с сыном говорить будет? Мысли кружились на одном месте. «А приятно, что сын наведать пришел. Но далекий он почему-то».
— Зовите, зовите, — заторопился Рябинин.
Сын вошел в палату в небрежно накинутом на плечи штопаном и перештопанном больничном халате, подвинул к койке табуретку, сел, рассеянно оглядывая стены, соседей Рябинина.
— Как дела, папан?
Рябинина передернуло.
— Что это, в конце концов, за «папан»?
Валерий удивленно вскинул брови, приоткрыл рот, оглянулся на людей в палате. Рябинину показалось, что в глазах сына мелькнул даже испуг.
— Ты что? — Валерий помедлил несколько. — Чего тебе это сегодня слово «папан» не понравилось? Я же все время тебя так называл…
— Ладно, — Рябинин устало махнул рукой, — и в три года ты тоже звал меня «папан»?
Он еще больше нахмурился, поскреб небритую щеку кривым пальцем, раздробленным когда-то молотком.
— Ладно, — еще раз сказал он, — только об одном прошу тебя: брось ты эти обезьяньи словечки. Понимаешь, тошно слушать… Тошно и… — он чуть не сказал «страшно». Почему же страшно? Чудилась за этими словами и небрежно-томными ужимками сына такая пустота, что даже дух захватило… И вдруг вспомнилось, как был он недавно на суде. На скамье подсудимых сидели ферты, до того на Валерия похожие… Бросили ученье… Сидели год за годом на родительской шее, а когда отцовских денег показалось мало, пошли на преступление. Рябинин тогда недели две мучился, думал о чем-то, не вполне сознавая, что это за тягость у него на душе.
И вот теперь опять тягостно стало. Он ведь просто-напросто «папан», а Валерий — «чувак», так, кажется, на этом обезьяньем языке…
Рябинин вместе с тягостью почувствовал и обиду. Он столько лет трудился, этими вот руками завод и город на голом месте создавал, а такие лоботрясы ничего еще людям не дали, а ухмыляются ему вслед: «Что это за чухлома идет?» Ух, как обидно!
Больной посмотрел на сына. Правда, Валерий ничего подобного по отношению к отцу не позволил. Но уже называл и его не без иронии «сверхчестным производственником». А к другим отцам как? К таким же, как он, Рябинин?
— Пап… папа, — Валерий не понял молчания отца, однако той самоуверенности, с какой он вошел сюда, у него уже не было. — Спросить я у тебя хочу: ты не с собой случайно ключ от машины взял? Я в доме все обшарил…
— А куда это ты собрался?
— Да так… Прокатиться со знакомыми захотелось.
— Хм, — Рябинин представил, как, беспечно болтая, плюхнутся на сиденья машины молодые повесы. И мысль другая сразу подогнала первую: «Да что это я сегодня такой невозможный к сыну? Что?»
— Да ты что это сегодня такой? — в тон отцовским размышлениям заговорил сын. — Не пойму я. Может быть, кроме воспаления легких, еще что-нибудь привязалось?
Рябинин оглядел Валерия с ног до головы, словно в первый раз его увидел. Сын тоже обеспокоенно проследил за взглядом отца.
— Вот что, — сказал Рябинин, — ключа от машины я тебе не дам. Приду домой из больницы — тогда посмотрим. И вообще мне не нравятся эти твои «прошвыривания» по городу. Понял?
— Понял, — растерянно ответил Валерий.
— И еще кое-что, — Рябинин собрался было наговорить много, но махнул рукой. — Ладно, приду домой, поговорим поплотнее.
Сын в тот раз недолго засиделся у него в палате. Ушел он недовольный, уязвленный, обескураженный, хотя и старался не выдавать себя.
Дни шли медленно, нехотя. Даже приход председателя цехкома и его бодрое заверение, что Рябинин «молодцом выглядит», не ускорил время. Собираются, кажется, награждать старого резчика, а у него такое впечатление, будто награда эта не по адресу, не тому человеку.
Рябинин выздоравливал. Нетерпение его возрастало. Скорей бы в цех. И вместе с нетерпением возрастало беспокойство за судьбу сына, хотя поводов, вроде, прямых не было. Но что-то в их отношениях надо была изменить. Что?
Когда он выходил из больницы и осторожно вдохнул острый декабрьский воздух, когда как бы вновь увидел закуржавившие на морозе деревья, вдруг прямо и просто пришло это вымученное «что». Надо, чтобы он, Петр Тимофеевич Рябинин, был не «папан», а человек, знающий, что к чему в жизни. И еще пришло: есть у него главная обязанность в жизни — работа, но, кроме нее, есть вторая, которую никто никогда с него не снимет — научить сына любить труд, ценить то, что он получает от рабочих людей.
А. Малинин
ПРИЗВАНИЕ
Вам Першанину? Прасковью Федоровну? Идите прямо, а затем налево. Улица Станционная, 22…
И правда, вопреки опасениям, нам совсем не пришлось искать один из затерявшихся домиков на окраине Челябинска. Его знают очень многие жители рабочего поселка железнодорожников.
Люди идут сюда за новостями, за советами, за помощью, идут с предложениями, с заявлениями, с жалобами. И каждому надо непременно поговорить с Прасковьей Федоровной, открыть ей душу, высказать все, что волнует, ведь она свой человек, выслушает, поймет, подскажет.
Чем же завоевала простая женщина столь уважительное отношение к себе, кто она, где успела пройти «народные университеты?»
…Шел грозный 1942 год. На станцию Челябинск стали прибывать эшелоны с ранеными бойцами. Они нуждались в лечении, в заботливом уходе. Однажды разнеслась молва, что жизнь нескольких раненых воинов находится в опасности, им требуется переливание крови. И тогда пришла
