в штаб полка.
— Срочно выезжайте в Харьков. Явитесь лично к Михаилу Васильевичу, — сказал командир, вручая предписание.
— К Фрунзе? И зачем же меня? — удивленно переспросил боец.
— Значит, понадобился. Без дела Михаил Васильевич людей не тревожит…
От Изюма до Харькова путь недолгий, но Павлу Гречкину хватило времени переворошить в памяти все события своей жизни.
Когда началась гражданская война, ему не было и восемнадцати. Не читал в ту пору Павел ленинских книжек, не знал толком, почему беднота волною хлынула на богатеев, но сердцем чувствовал: надо идти за старшими, с ними прокладывать дороги в новое.
Недавний подпасок оказался лихим конным разведчиком. С конармией Буденного освобождал Ростов, в войсках Блюхера дрался с врангелевцами на Каховском плацдарме, а после почти год гонялся по украинским степям за бандитом Махно. К тому времени в агитаторы вырос, научился по-взрослому толковать о политике. Да и видом своим создавал авторитет непререкаемый. Щеголял в каракулевой кубанке, полученной в награду за отвагу в боях. Часы серебряные имел. И тоже не за деньги их приобрел. На задней крышке часов была гравировка: «Честному бойцу РККА от Петроградского Совета». Но больше всего гордился он орденом Красного Знамени, который ему сам Михаил Васильевич на грудь прикрепил…
Принял Фрунзе Гречкина вместе с четверкой других краснознаменцев фронта.
— Я, товарищи, — сообщил Михаил Васильевич, — назначен главой Чрезвычайной миссии для заключения мирного договора с Турцией. Вы будете сопровождать меня. Поездка предстоит ответственная.
И вот они в Москве. Одеты все одинаково: на головах — буденовки, вместо шинелей — кожанки, брюки заправлены в хромовые сапоги. С делами управились быстро, собрались уже на вокзал ехать, как появился Михаил Васильевич и удивил неожиданной новостью:
— Придется задержаться, товарищи. Владимир Ильич Ленин приглашает нас к себе!
…Не шел, а словно на крыльях летел Павел Гречкин по кремлевской брусчатке к зданию Совнаркома. И выпало же такое счастье — самого Ильича повидать! Робея, переступили краснознаменцы порог ленинского кабинета. Владимир Ильич тотчас же поднялся из-за стола, поздоровался с каждым за руку, предложил садиться.
— Так вот вы какие, — воскликнул Ильич. — Молодцами выглядите. Хорошо! Пусть посмотрят господа капиталисты. Они ведь красноармейцев рисуют с рогами на головах да с ножами в зубах. То-то уж посмеются люди над ними!
И сразу же как рукой сняло с бойцов неловкость и робость. А Владимир Ильич тем временем напомнил, что поездка в капиталистическую страну накладывает большую ответственность, что они и вдали от Советской страны должны держаться с достоинством, должны показать себя людьми культурными…
— Культурными… — повторил Ильич задумчиво и сразу же оживился: — Мало пока у нас таких людей, но придет время — и весь наш народ станет действительно культурным, действительно образованным. И эта пора не за горами!
…Месяц пробыл Павел Гречкин в Турции с Михаилом Васильевичем Фрунзе. Вел себя с достоинством и честью. По приезде обратно ему вышел срок красноармейской службы. Время было нелегкое, и пути жизни по желанию выбирать не приходилось. Много думал Павел над словами Ильича о культуре, об образовании. Учиться тянуло сильно, да не пришлось. Нужно было еще бороться и бороться, чтобы для всех тружеников открылись дороги к знаниям.
Январь 1924 года застал Гречкина в родной заволжской деревушке Красавке. Пришли газеты, окаймленные траурной рамкой. Нет больше Ильича. Не скрывая горьких слез, стоял перед односельчанами ветеран-краснознаменец. А ему слово держать: он был у Ленина, видел вождя, беседовал с ним с глазу на глаз… Шагнул вперед, обернулся к народу и сказал слова, которые прозвучали как клятва:
— Лениным быть нельзя, товарищи. Но ленинцем должен быть каждый!
…Отвоевал Павел Гречкин для себя — батрака безлошадного — землицу, появилась в доме и живность. Жить бы да жить теперь тихо и мирно. Но нет, ушел недавний фронтовик от этого покоя. Партия начинала поход за индустрию, и место бойца было там, на переднем крае.
Гречкин пошел чернорабочим на Мариупольский металлургический завод имени Ильича. Восстанавливал домны, строил новые цехи, а потом стал каменщиком-огнеупорщиком. Поднялся из руин завод, полился потоком металл на стройки пятилетки. Рядом начал расти новый гигант — трубопрокатный. Где тут думать о передышке, попробуй-ка усиди в рабфаке, когда новая стройка задыхается без умелых рук!
…Вот и сорок минуло. Давно уже Павлушку Гречкина величали по-солидному — Павлом Игнатьевичем. Знатен стал краснознаменец, почетные звания ударника, стахановца носил. Но гордился не славой — ведь это он вместе с тысячами других парней не только отвоевал у врагов клинком да винтовкой родную землю, но и преобразил ее, утвердил на ней новую жизнь. Теперь, пожалуй, и ему время садиться за книги, набираться больших знаний, культуры.
Да вновь сорвалось. Грянул черный июнь 41-го. Поползли по золотистой пшенице танки со свастикой. В начале сентября фашисты были уже у Мариуполя. Павел Гречкин оставался на заводе до последнего часа и чудом проскочил на подвернувшейся пожарной машине из окруженного города. На этом транспорте и добрался до самого Сталинграда, пока не догнал эшелоны с эвакуированными станками и оборудованием.
Промозглый уральский октябрь. Отстучали дожди. Закружилась в степи поземка. Лютые ветры рвали брезент палаток, отбирая у старух и ребятишек последнее тепло… Остальной эвакуированный народ боролся с ветрами в открытую, дневал, ночевал на котлованах. И рос, неукротимо рос под Челябинском новый трубный завод. Многое повидал Павел Гречкин за свою жизнь, но такого не видывал еще никогда. Одиночек-героев не было, подвиг творили все строители.
Победу свою народ отпраздновал раньше грома наших пушек под Сталинградом. Дал первый металл, дал первые трубы стране еще осенью сорок второго. Снова шли наши к Ростову, снова дрались на днепровских плацдармах, а бывший конармеец держал все ту же рабочую вахту на далеком Урале. У горячих печей были его рубежи обороны.
Вернулся из Европы сын Александр, предстал перед отцом, позванивая боевыми медалями. И батька навстречу вышел герой героем. На груди рядом с первым боевым второй орден — Трудового Красного Знамени, за ним медали — тоже за труд.
После войны Гречкин мог вернуться на старое, обжитое место, на юг. Отказался — Урал стал родным. Для кого как, а для него и в мирные будни жизнь оставалась боевой, по-настоящему жаркой. Но время есть время. Двадцать пять лет простоял коммунист бессменно на посту у огнедышащих печей. Свое отслужил честно.
Недавно челябинские трубники с почестями проводили своего ветерана на пенсию, коллективный подарок преподнесли — большие, хорошие часы. Они-то, пожалуй, и — «подвели». Правда, за долгие годы старый мастер выработал привычку подниматься ото сна без всяких будильных звонков. Так было и теперь. Просыпался до того, как заводской подарок отбивал свои удары. Потом слушал их,
