Эстетика распада. Киберпространство и человек на краю фаусина - Олег Деррунда

расцвета распадался образ старины: призыв Ницше к переоценке ценностей обозначил по-настоящему насущный культурный и мировоззренческий кризис. Разбираемые декорации сравнительно неспешной жизни оставляли после себя рудиментарные осколки излишеств, попутно служа донорами для все прибывающих строительных лесов, которые отодвигали линию горизонта культуры и цивилизации.

В этих обстоятельствах декаданс заявлял о себе в качестве эстетической религии, использовавшей достижения романтизма и литературы, что обеспечили вниманием повседневность и судьбы простых людей вместо неподражаемых каноничных персонажей, доводя их до натянутых, катастрофически уязвимых пределов. Сама жизнь стала произведением искусства, тривиальностью, тянущейся к высокому: но не от безусловно высокого к себе, а со стартом в бесспорных желании жить и любознательности. Противоречивой индивидуальностью, жаждущей прослыть образцом и недосягаемым случаем, пышно и выразительно выставленным напоказ во всей полноте существования. Категория безобразного обрела место в новом интеллектуальном проекте, став диагнозом действительности – краха господствовавшего образа мира – и следствием – тризной по субстанциальному «Я». Бессмысленно полагать неизменно высокое в себе, становящийся мир, равнодушный к человеческим ценностям, – посылка для констатации того факта, что в становлении пребывает и человек, имея перед собой собственную судьбу как поле экспериментов и игры смыслов. Поиск «голубого цветка» – поиск в первую очередь просто цветка, аллегории печальной истории филигранной природной работы и правды бытия о краткости нахождения в зените своей красоты, смена которой – увядание. Изменившаяся оптика выразилась в возникновении эстетики Зла, деформации чувств и вкуса к ужасному. Дионисийское – тоже часть окружающей нас действительности, как и низменное, где тоже пульсирует жизнь. В итоге, декаданс провозгласил открытость всем формам любования и безумия, завороженности самыми опасными видами красоты. В союзе прекрасного и безобразного от первого может уцелеть лишь крупица, грозящая исчезнуть, однако это не помеха для сосредоточения взгляда на ней, для охоты на этот последний миг, заполняющий внутреннее чувство и представление.

XX век преподнес немало сюрпризов культуре, еще возлагавшей надежды на имевшийся у нее арсенал из вечных вопросов и вечно актуальных ответов. Речь не только о бесчинствах на поле брани или кровавых потрясениях, но и о распространении образования, газет, радио, технологий, о назревающем чувстве контакта со всем миром одновременно и об амбициозных общественных проектах, перекраивавших представление о себе. Одновременно в поле зрения уймы людей предстал мир невиданного размаха, мир, подчеркнутый изменчивой породой людей, то есть нас самих.

В свете вереницы конфликтов, восстаний, расцвета желтой прессы и бульварных романов, кризиса религиозности и светскости декаданс выглядит далеко не двигающей силой эпохи. Скорее интеллектуально оформленным откликом, сложившимся в партере перед сценой для бурных событий и по прошествии лет распавшимся на сонм других течений, зарисовок эпохи. Те идеи, что поддерживались им на плаву, послужили сюрреализму с авангардом и многим другим. Куда нарочитее стали дионисийские узы родства между безобразным, трагическим и возвышенным. Власть над стихией Природы встретила ярко выраженную альтернативу: сознательно манифестируемую власть над идеями, желание пересобрать и переработать стихию человеческого.

Проект города – это проект заповедного края, идеального мира для людей, пусть в нем и хватает трущоб с грязными стоками. Однако он ведом идеалом, и, как это зачастую бывает, чем ближе к его центру мы оказываемся, тем явнее доступное конкретному городу воплощение совершенства. Львиная доля следов дионисийского – от мусора после празднества до развалин после разрушений – в нем исчезает, уносясь за периферию или утилизируясь, перерабатываясь, ложась в настил дорог, площадей, в каркас домов или мемориалов. Кажется, что нахлынувшее на человека буйство затихает, одиозное восторженное чувство, вынуждающее растягивать себя и событие своей явленности, сменяется неприязнью или даже ненавистью, подталкивающей стирать впечатанное в рельеф эхо. И показательный пример здесь из перебираемой хроники – революции времен Первой мировой, где жестокость действа правила бал под аккомпанемент дифирамбов целям. Но безобразное – следы действительности, рвущейся от вмещаемых в нее идей, – поселяется в коммеморативных, воспевающих жестах, оно – подстрочная стихия в эпитафиях и некрологах, даже в надеждах на светлое будущее.

Упомянутый ранее образ цветка, феномены войны и кровопролитных распрей показывают, как наш глаз находит возвышенное посреди безобразного. И, пожалуй, для мирного времени первый образ сыграл фундаментальное значение, увековечив пресыщенное празднество декаданса. Расцвет уязвимого детища природы вселяет желание законсервировать длящийся миг славы, венценосной красоты. По сторонам от нее – период накопления сил, достижения выразительности и период упадка, обращения в прах. Безобразным можно назвать эффект времени, эффект приближения к вечности, где будто нет места оформленной материи, краткосрочности собравшегося и полнокровного образа. Однако его достижение, его концентрацию можно форсировать, нарастить, адаптируя категорию скорости под модификации объекта. Можно прилежно подпитывать, создать идеальные условия роста, следить за удобрениями. Похожие рецепты призыва красоты, роскоши апофеоза ее явленности не чужды и людскому миру.

Для нас ключевым пунктом является то, что масштабное преображение жизни людей не потопило категорию безобразного, а, напротив, подпитало его как озадачивающий раздел бытия. В сущности, энтузиазм разрастающейся площади культуры провоцировал и эрозию, демонстрируя, что нечеловеческое или чистую ошибку может породить только человеческое. Заодно, что нечеловеческое вполне может обернуться новой нормальностью или слоем почвы под натоптанной землей культуры, где уже уверенно возвышается человек. Так нечеловеческое можно сравнить с толщиной, отделанным кантом на плоскости человеческого, его краем, граничащим с изнанкой, отвернутой от светозарной стороны обжитого измерения людской природы.

Таким образом, на ландшафтах истории эстетики сформировалось несколько оптик для осмысления безобразного. Безобразное в качестве зависимой от прекрасного категории, безобразное как мотив риска или разрушения в процессе трансформации материала или объекта в новое произведение, безобразное как неотъемлемая часть природы вещей, неизменно борющаяся за первенство среди прочих и побеждающая. Наконец, безобразное как точка неопределенности культуры, рана или залатанная по краям дыра, угрожающая эрозией нормального или высокого. Бесспорно, взгляды пересекаются между собой, некоторые звучат синонимично, но их созвучность не делает их целиком тождественными. На роль общего для всех векторов мысли я бы поставил идею, согласно которой безобразное есть всегда – либо в порядке художественных воплощений человеческого, либо в материи, влекомой распадом и перерождением.

Сегодня покровительственные интонации техники, дарующей более действенные и широкие методы консервации, преображения, продолжают взятую за точку отсчета логику. Сбывшееся в искусстве – пауза в событии сотворения. Само произведение переводит в плоскость иной череды событий: события материального распада, касающиеся произведения как вещи, и события интеллигибельного впечатления, опыта эстетического контакта и переживания. Для него техника оседает в руинах, прерывая цикл работы, а оно знаменует не дух машины, стихийно распространяющейся и эксплицирующей мощности, – только дух сопротивления природе, стремящейся распорядиться образом.

Взаимодействие с произведением влечет перемену во взгляде на мир через усвоение