здесь и сейчас. Верил в нее. Считал себя сильнее, умнее, хитрее.
— Порядок контролирую. Порядок и спокойствие, — Таракан сделал плавный, почти танцующий шаг ко мне.
Его шестёрки тут же подобрались, предвкушая лёгкую наживу и веселье. Один из тех, что с обрезом, перехватил оружие поудобнее, сплюнул густую слюну, которая чуть не попала мне на сапог.
Я не дёрнулся. Продолжал пялится четко в глаза Горелову.
Очень дешевые понты. «Белая мафия» не знает, как правильно нужно производить впечатление на оппонента. Ведут себя… Даже стыдно за них, честное слово. Братки с их малиновыми пиджаками и то поприличнее будут.
— Вы, господа беженцы, приехали на чужую землю. Здесь опасно. — Продолжил штабс-капитан, — Хунхузы шалят, китайцы совсем удержу не знают. Но мы, русские офицеры, готовы взять ваш эшелон под свою защиту. Скромный взнос. Десять золотых. — Горелов подумал пару секунд, а потом добавил, — С вагона. В неделю.
Он сделал еще одну паузу. Довольно оскалился и кивнул в сторону теплушки, куда уже пытался заглянуть его подельник.
— Пара ваших барышень нам тоже не помешают. На вечер. Для, так сказать, укрепления дружбы.
Таракан громко рассмеялся над своими же словами. Бандиты за его спиной загоготали. Идиоты, прости Господи…
А вот Пётр Селиванов на слова Горелова отреагировал эмоционально. Он зарычал и дернулся вперед, намереваясь сгрести штабс-капитана за грудки, да пару раз сунуть его башкой в костер.
Я остановил приказчика коротким жестом. Отрицательно качнул головой. Мол, не сейчас. Погоди, Петр.
— Знаешь, в чем твоя проблема, Горелов? — чуть наклонил голову к плечу, — Тебе кажется, будто ты — хищник. Сильный такой. Да? Особенно, когда рядом трутся твои кореша. Но у меня хреновая новость. Ты, штабс-капитан, просто лох, который возомнил себя кем-то важным. Шакал, который питается падалью на вокзалах.
— Ваше сиятельство… — тихо возмутился за моей спиной Тимофей.
Ему все эти слова, типа «кореша» и «лох» были незнакомы, но вахмистр нутром почуял, наследник Арсеньевых снова ведет себя неподобающе князю. А уж эпитет «хреновая» в моих сиятельных устах вообще поверг Тимоху в глубочайший стресс.
И вот как объяснить казаку, что сейчас так надо? Ладно, потом спишу на французский. Все равно Тимофей его не знает.
Горелов замер. Улыбка сползла с его физиономии. Лицо исказила злоба. Пальцы штабс-капитана судорожно вцепились в рукоять револьвера в кобуре. Он, как и Тимоха, некоторые фразы не понял, но суть сказанного ему была предельно ясна.
— Ты что вякнул, щенок⁈ — Рявкнул Горелов и потянул наган из кобуры.
— Тимофей! — бросил я коротко.
То, что произошло дальше, сложно назвать дракой. Пожалуй, это было избиение младенцев одним очень злым пластуном.
Вахмистр не стал тратить время и доставать «Маузер». Он рванулся вперед с такой немыслимой для его габаритов скоростью, что Горелов не успел вытащить наган из кобуры даже на половину.
Огромная ладонь казака железными тисками сомкнулась на запястье штабс-капитана. Раздался неприятный, тошнотворный хруст. Горелов истошно завопил. Тимофей сломал ему лучевую кость. Легко. Как сухую ветку. Наган с глухим стуком упал в грязный снег.
Тимофей не остановился. Он резко дернул Горелова на себя, прокручивая его травмированную конечность, а потом с размаху впечатал бандита лицом в собственное колено.
Физиономия штабс-капитана мгновенно утратила все былое веселье. Сложно радоваться жизни, когда у тебя нос неожиданно свернулся набок, а изо рта вылетело несколько зубов.
Горелов обмяк, мешком оседая в грязь. При этом он один черт продолжал завывать, как баньши на болоте.
Тимофей отпускать штабс-капитана не спешил. Он использовал его как щит. Правая рука вахмистра взметнулась вверх, в ней тускло блеснул массивный «Маузер».
Бах! Бах!
Два выстрела почти слились в один. Тимоха не целился в головы. Он бил по коленям тех двоих, что держали обрезы.
Бандиты даже не успели ничего сделать. Секунда — и они, как подкошенные, уже валятся в снег. Вой стал громче. Теперь к штабс-капитану присоединились его товарищи.
Обрезы с лязгом выскользнули из ослабевших рук придурков, упали в снег.
Остальные трое спутников Горелова замерли в шоковом оцепенении. Они не могли никак понять, почему ситуация резко повернулась на сто восемьдесят градусов.
В их глазах, ещё секунду назад полных торжества, плескался первобытный ужас. Один единственный человек вывел из строя сразу троих. В том числе, их главаря.
Бандиты смотрели на Тимофея, который держал Горелова за воротник, приставив ствол маузера к его виску, и не знали, что им делать.
Бежать? Кричать? Звать на помощь? Кидаться на вахмистра, чтоб спасти главаря?
— Оружие на снег. Медленно. Все, какое есть. Подручные средства тоже, если что, считаются оружием, — скомандовал я, не повышая голоса. — Кто дернется — мой человек снесет вашему штабс-капитану башку. А потом мы перебьем вас всех.
Бандиты переглянулись. Посмотрели на истекающих кровью товарищей. На Тимофея, в глазах которого не было ни капли волнения или переживания. Только ледяная пустота и абсолютное спокойствие.
Один за другим они медленно положили свои ключи и палки, вытащили из карманов ножи. Бросили все это в снег.
— Петр, собери железо, — приказал я. — Обрезы оставь, их Тимофей проверит.
Селиванов быстро метнулся вперед, сгреб трофеи.
Я повернулся к Горелову. Он висел в руке Тимохи, бледный как мел. Баюкал сломанную конечность и скулил сквозь стиснутые окровавленные зубы.
— Слушай меня внимательно, падаль, — я аккуратно поправил лацканы его шинели, смахнул парочку невидимых пылинок, — Запомни сам и передай своим хозяевам. Этот эшелон — моя территория. Здесь нет для вас никакого интереса. Любой, кто сунется за данью или попробует причинить вред моим людям, останется лежать в этом снегу навсегда. Я понятно объясняю?
— П-понятно… — прохрипел Горелов.
— А теперь бери своих подранков и вали отсюда. Чтобы духу вашего на Восьмой ветке не было. Если еще раз увижу твою рожу ближе, чем за версту от моего поезда, Тимофей сломает тебе вторую руку. А потом и шею.
Я кивнул вахмистру. Он брезгливо поморщился и отшвырнул Горелова в снег. Руку, которой держал бывшего офицера, вытер о шинель. Будто испачкался.
Оставшиеся на ногах бандиты, матерясь, оскальзываясь, подхватили раненых под мышки и начали медленно отступать.
Горелов, шатаясь, поднялся с земли. Он бросил на меня взгляд, полный жгучей, бессильной ненависти, двинулся к дружкам.
Я похлопал Тимофея по плечу, одобряя его методику ведения переговоров, развернулся и тоже собрался отправиться восвояси. Хотелось уже отдохнуть. День выдался насыщенный.
Это была непростительная ошибка. Ошибка, которую в девяностые оплачивали цинковым гробом.
