присутствовала на суде. А после… виделась с Хеймитчем.
— Я в курсе. — Джоанна не поворачивала головы. — Слухи о процессе уже облетели весь город.
— Сноу…
— Сказал правду. Я это знаю.
Китнисс резко обернулась к ней:
— Ты узнала об этом раньше?
— Скорее, догадалась, — Джоанна равнодушно пожала плечами. — Ловила обрывки фраз. Видела, каким взглядом Койн окидывает капитолийцев. В нем нет простого возмездия, в нем — аппетит. Она жаждет их страданий. Не ради торжества закона, а ради собственного упоения властью.
— Почему ты молчала?
— Потому что ты отказалась бы в это верить, — Джоанна наконец встретилась с ней взглядом. — И потому что я сама до последнего надеялась, что мое чутье меня подводит.
Воцарилось тягостное молчание.
— Что теперь? — в который раз за день спросила Китнисс. Совсем недавно она задавала этот же вопрос Хеймитчу, но ответа так и не дождалась.
— Теперь остается лишь ждать, — отозвалась Джоанна, кивнув в сторону постели. — Ждать, пока он вернется к нам. Он обязательно что-нибудь придумает.
— А если он не успеет? Если время выйдет раньше?
Джоанна не ответила, сохранив тяжелое молчание.
Китнисс не отрывала взгляда от Пита: изучала каждую черточку его лица, следила за сомкнутыми веками и мерным, едва уловимым движением грудной клетки. «Проснись, — беззвучно молила она. — Умоляю. Нам не справиться без тебя. Мне не справиться».
Внезапно в глубине памяти всплыли слова, оброненные Сноу целую вечность назад, в той, прежней жизни: «Вы напрасно возлагаете такие надежды на мистера Мелларка, мисс Эвердин. Даже он не в силах уберечь вас от грядущего».
Тогда эти слова вызвали в ней лишь яростный протест и желание доказать его неправоту. Теперь же её уверенность пошатнулась. Тот Пит, которого она знала — мастер находить выход из любого тупика — лежал безвольной тенью, пока мир вокруг них вновь погружался в безумие.
Она сжала его ладонь чуть крепче. И вдруг ощутила — тонко, почти призрачно, на самой грани восприятия — ответное движение. Его пальцы сжались. Сильнее, чем мгновение назад.
Китнисс замерла, боясь даже вздохнуть. Веки Пита мелко задрожали. Глаза еще не открылись, но жизнь уже пробивалась сквозь пелену забытья.
— Джо, — едва слышно позвала она. — Джо, смотри же.
Джоанна подалась вперед, невольно сокращая дистанцию. Затаив дыхание, они обе наблюдали, как меняются черты его лица: как напрягаются мышцы, как под закрытыми веками стремительно и беспокойно движутся зрачки.
А затем всё стихло. Напряжение ушло, мышцы расслабились, дыхание снова стало ровным и глубоким. Он не открыл глаз. Но он был уже совсем близко к порогу яви.
— Завтра, — уверенно произнесла Джоанна. — В крайнем случае — послезавтра. Он возвращается.
Китнисс молча кивнула, не выпуская его руки из своей. За окном начинал брезжить рассвет — первый рассвет пятого дня новой эпохи. Эпохи, которая уже пугающе отчетливо начинала напоминать старую.
В запасе у них осталась всего лишь неделя. Семь дней до парада. Семь дней до момента, когда всё изменится. Снова.
***
На шестой день после триумфа Китнисс воочию увидела правосудие в исполнении новой власти.
Это вышло случайно. Она пересекала административный квартал, направляясь к госпиталю, и решила срезать путь через площадь, некогда именовавшуюся площадью Единства. Ныне её перекрестили в площадь Справедливости, и в этом переименовании сквозила мрачная прозорливость: именно здесь, в монументальных стенах бывшего Министерства правопорядка, обосновался Временный трибунал народного возмездия.
Людской затор у входа вынудил её замедлить шаг.
У дверей собралось полсотни человек. По нашивкам можно было узнать повстанцев, но в толпе мелькали и коренные жители Капитолия с лицами, серыми от глубокого, затаенного страха. Люди застыли полукругом, не отрывая взглядов от массивных дверей, в ожидании чего-то неизбежного. Китнисс не сразу осознала суть этого бдения.
Вскоре створки распахнулись.
На ступенях появились шестеро: руки заломлены за спину, головы понуро опущены. Четверо мужчин и две женщины. Их некогда изысканные наряды теперь выглядели измятыми и покрытыми пылью дорог. На лицах застыло то странное отсутствие эмоций, которое бывает лишь у тех, кто уже переступил черту надежды и принял свою участь.
Следом за ними, чеканя шаг, вышли конвоиры в безупречной форме Тринадцатого дистрикта.
— Приговор Трибунала! — провозгласил офицер, с сухим шелестом разворачивая свиток. — Граждане Капитолия: Маркус Вейн, экс-директор Департамента развлечений; Лидия Крейн, его заместитель; сотрудники того же ведомства — Томас Флетчер, Анна Сорен, Виктор Грейс и Элиза Монтгомери. Все вышеперечисленные признаны виновными в пособничестве при организации Голодных игр. Приговор — высшая мера наказания. Решение окончательное, обжалованию не подлежит.
Китнисс оцепенела.
Департамент развлечений. Она помнила эту структуру — сугубо технический придаток, ведавший организационной стороной Игр. Это не были Распорядители, хладнокровно расставлявшие смертельные ловушки. Не Игроделы, творившие ландшафты ада. Это были просто функционеры — люди, следившие за сеткой вещания, отлаживавшие работу телекамер и обеспечивавшие бесперебойную связь между павильонами.
Были ли они убийцами? В определенном смысле — безусловно. Каждый винтик в чудовищной машине Игр нес на себе пятно сопричастности. Но заслуживали ли они немедленной смерти?
Толпа отозвалась на вердикт одобрительным, хищным гулом. Послышались злорадные выкрики, кто-то брезгливо плюнул в сторону осужденных.
В этот миг женщина, названная Лидией Крейн, медленно подняла голову. Её блуждающий взгляд скользнул по лицам собравшихся и внезапно замер, встретившись с глазами Китнисс.
Она узнала Сойку.
— Сойка! — выкрикнула она, и её голос надломился, перейдя в хриплый вскрик. — Сойка, умоляю! У меня дети! Я лишь выполняла свою работу, я не пролила ничьей крови, я только…
Конвоир коротким, профессиональным движением обрушил приклад ей в спину. Лидия рухнула на колени, захлебнувшись словами.
— Молчать! Осужденные лишены права голоса!
Китнисс застыла, словно пригвожденная к месту. Взгляды толпы теперь фокусировались на ней — люди жаждали реакции. Сойка-пересмешница. Живое знамя. От нее ждали слова, жеста, действия. Но что она могла дать им?
Пресечь эту расправу? Каким образом и во имя чего? Эти люди были деталями механизма, который десятилетиями перемалывал жизни тысяч детей. Они были осознанными участниками процесса, получая жалование за то, чтобы машина смерти функционировала без сбоев. Но соразмерна ли казнь составлению графиков вещания?
Обреченных погнали дальше, к грузовику, замершему за углом. Китнисс знала маршрут этого рейса. Его знали все. Ров за городской чертой, ставший братской могилой; грузовики отправлялись туда ежедневно, иногда совершая по два, а то и по три захода.
«Народное возмездие» — так окрестила этот конвейер смерти Койн.
У самого фургона
