не надежда, а нечто темное, что она опознала не сразу.
Жажда крови.
Кресло Хеймитча пустовало. «Недомогание», — сухо бросили охранники у дверей. «Не в состоянии присутствовать». Китнисс понимала истинный смысл этих слов: подвал, изоляция, добровольное заточение в винных парах.
Альма Коин появилась последней. Неизменно в белом, с безупречно уложенными серебряными волосами. Её сопровождали двое советников и полковник Рейес — глава Министерства безопасности и фактический куратор Трибунала.
— Благодарю вас за то, что откликнулись на призыв, — начала Коин, занимая место во главе стола. Её голос звучал по-деловому бесстрастно. — Я осознаю вашу изнуренность. Мы все на пределе. Война утихла, но строительство нового мира только начинается.
Она сделала паузу, медленно обводя тяжелым взглядом собравшихся.
— Вы — Победители. Те, кто прошел сквозь горнило Арены. Вы лучше других знаете, каково это — убивать ради выживания под взглядом всего мира. Вы знаете истинную цену нашей победы.
Китнисс хранила молчание. Она ждала.
— Семьдесят пять лет, — голос Койн обрел суровую твердость, — дети дистриктов приносились в жертву ради забавы Капитолия. Семьдесят пять лет мы безмолвно сносили это бремя. Но теперь пришел час триумфа. Теперь — наш черед.
Она неспешно положила на стол папку — тонкую, пугающе официальную.
— Мое предложение состоит в том, чтобы провести заключительные Голодные игры. Символические. И участниками их станут дети Капитолия.
Зал захлебнулся тишиной. Но лишь на мгновение, прежде чем пространство взорвалось какофонией голосов.
— Это форменное безумие!
— Наконец-то возмездие свершится!
— Мы не вправе...
— Они обязаны заплатить!
Койн властным жестом вскинула руку, и гомон утих.
— Я осознаю, что единства в этом вопросе нет, — произнесла она. — Именно поэтому вы здесь. Вы — живое воплощение тех шрамов, что оставил на нас Капитолий. Ваше слово обладает неоспоримым весом. Ваше решение станет волей всего Панема.
Она раскрыла папку.
— Двадцать четыре ребенка. Сыновья и дочери тех, кто тиранил нас, унижал и уничтожал. Одна Арена. Один-единственный раз. Чтобы они осознали — чтобы каждый в этой стране осознал, — какова она, истинная справедливость.
— Это не имеет ничего общего со справедливостью, — подал голос Бити. Он говорил негромко, но его слова отчетливо прорезали тишину зала. — Это чистая месть. Это продолжение того самого кошмара, против которого мы подняли восстание.
— Справедливость и месть подчас лишь разные имена одного и того же чувства, — парировала Койн. — Всё зависит от того, кто дает определение.
— Сноу на суде изъяснялся в том же духе, — бросила Джоанна. — Помните его слова?
Койн одарила её тонкой, леденящей улыбкой.
— Сноу был красноречив. Но это не делает его истиной в последней инстанции.
— Но и вашу правоту это тоже не подтверждает.
Воздух в комнате словно стал гуще. Китнисс заметила, как подобрались советники Койн, как полковник Рейес опустил ладонь на кобуру — жест не был открытой угрозой, скорее демонстрацией готовности.
— Я предлагаю решить этот спор голосованием, — произнесла Койн, демонстративно проигнорировав выпад. — Каждый Победитель обладает правом одного голоса. Решение примет простое большинство.
Она обвела взглядом присутствующих.
— Начнем с... — она сверилась со списком, — Уэйда Ракина. Дистрикт-2.
— Я «за», — отозвался он. И на его лице расцвела та самая ослепительная улыбка, которая некогда смотрела с рекламных плакатов Капитолия. — Посмотрю на это с величайшим удовольствием.
Койн кивнула и занесла пометку в документ.
Процедура голосования шла своим чередом.
Один за другим Победители поднимались, и в тишине зала раз за разом чеканилось роковое: «За». Пятнадцать малознакомых ей людей — и почти каждый отдавал свой голос в пользу крови. Китнисс вглядывалась в их лица, пытаясь осознать ту жажду, что она подметила ранее. Теперь её природа стала ясна.
То была жажда искупления через боль.
Эти люди прошли сквозь все круги ада, оставив там друзей, семьи и частицы собственных душ. Они были испещрены шрамами и теперь требовали, чтобы за их страдания кто-то заплатил. И дети Капитолия представлялись им самой удобной валютой.
— Бити Латье. Дистрикт-3.
Бити поднимался натужно, тяжело опираясь на трость.
— Против, — отчеканил он. — Дети не должны нести бремя грехов своих отцов. Мы вели войну за свободу, а не за право уничтожать невинных.
Койн кивнула, сохранив на лице маску беспристрастности.
— Финник Одейр. Дистрикт-4.
Финник привстал. Он был пугающе бледен, рана всё еще тянула жилы, но голос его прозвучал непоколебимо:
— Против. Я видел слишком много смертей. Больше я на это смотреть не желаю.
Койн сделала пометку в документе.
— Джоанна Мейсон. Дистрикт-7.
Джоанна вскочила, словно распрямившаяся пружина.
— Против! — Она впилась взглядом в Койн. — Вы подталкиваете нас к тому, чтобы мы стали отражением тех, кого ненавидели. Я в этом не участвую.
— Ваше право, — ровным тоном отозвалась Койн. — Китнисс Эвердин. Дистрикт-12.
Китнисс поднялась.
В зале не осталось ни одного человека, чей взгляд не был бы прикован к ней. Сойка-пересмешница. Лик революции. Её слово было решающим аккордом.
В памяти всплыл образ Лидии Крейн. Дети, в одночасье ставшие сиротами. Грузовики, мерно катящиеся к расстрельным рвам. Она вспомнила Прим — свою сестру, чья жизнь могла оборваться на Арене. Перед глазами пронеслись лица детей, умиравших на её глазах в первых Играх, во вторых… Тени, преследующие её в кошмарах.
Она вспомнила Койн и слова Хеймитча: «На параде она объявит о новых Играх. Публично». До этого момента оставалось пять дней. Пять дней, чтобы изменить ход истории.
И внезапно её пронзила ясность. Холодная, пугающая, беспощадная. Если она скажет «нет», Койн мгновенно насторожится. Окружит её плотным кольцом слежки. Возможно, уберет с доски, как Хеймитча, или найдет способ заставить замолчать навсегда.
Если же она скажет «да»…
— За, — произнесла Китнисс.
Джоанна резко обернулась к ней. В её глазах застыло ошеломление, смешанное с горечью предательства.
— Но с одним условием, — продолжила Китнисс, не позволяя себе встретиться с подругой взглядом. — Я требую права лично казнить Сноу. На параде. Одной стрелой. Как символ того, что старый мир канул в небытие.
Койн долго изучала её — пытливо, взвешивая каждое слово. Наконец, её губ коснулась улыбка.
— Разумеется. Сойка-пересмешница, собственноручно карающая тирана. Идеальный финал для летописи нового Панема.
Китнисс молча села. Джоанна смотрела на неё как на чужую. Финник не скрывал разочарования. Лишь в глазах Бити, хранившего молчание, Китнисс уловила странный отблеск — было ли это понимание
