Лидия Крейн обернулась в последний раз. Её губы шевельнулись, и Китнисс без труда прочла беззвучную мольбу: «Помоги. Пожалуйста».
Затем женщину грубо втолкнули внутрь, и створки дверей с тяжелым лязгом захлопнулись.
Китнисс еще долго неподвижно стояла на площади, хотя грузовик уже скрылся из виду. Толпа постепенно рассеялась. Солнце неумолимо ползло вверх, освещая город. Жизнь продолжала свой бег — если, конечно, это существование всё еще заслуживало называться жизнью.
Она не могла выкинуть из головы Лидию Крейн. Её детей. Ту горькую истину, что где-то в лабиринтах этого города несколько детей сегодня станут сиротами. Просто потому, что их мать отвечала за расписание эфиров. Потому что Трибунал счел это достаточным поводом для убийства. Потому что никто не нашел в себе смелости это прекратить.
Она тоже промолчала.
Китнисс развернулась и медленно побрела к госпиталю. Её походка стала тяжелой, будто на плечи ей лег невидимый, сокрушительный груз.
Груз, пугающе похожий на вину.
Глава 57
— Ты должна была вмешаться.
Джоанна застыла у окна, плотно скрестив руки на груди. Её голос звучал обманчиво ровно, но Китнисс уловила в нём опасное напряжение — так гудит натянутая струна за мгновение до того, как лопнуть.
— И что именно я могла сделать? — отозвалась Китнисс. Она по-прежнему сидела у постели Пита, не выпуская его ладони из своей. За минувшие сутки жизнь в нём стала проявляться отчетливее: пальцы то и дело сжимались, губы вздрагивали, а порой он издавал тихие, неразборчивые звуки, напоминавшие обрывки слов. Аврелия уверяла, что это доброе знамение. Что он стоит на самом пороге яви.
Но этот порог казался бесконечным.
— Не знаю. Что угодно, — Джоанна резко обернулась. — Ты — Сойка-пересмешница. Ты — знамя. Если бы ты приказала им «стоп», они бы не посмели продолжать.
— Ты и впрямь в это веришь?
В палате воцарилась тишина.
— Нет, — наконец признала Джоанна. — Не верю. Но это не значит, что не стоило хотя бы попытаться.
Китнисс изнеможденно прикрыла глаза. Свинцовая усталость последних дней накатывала на неё удушливыми волнами — усталость физическая, душевная и какая-то иная, безымянная. То была горечь от осознания того, что мир в очередной раз оказался безнадежно далек от идеала.
— Я видела её взгляд, — негромко произнесла она. — Взгляд той женщины, Лидии. Она молила о спасении.
— И как ты поступила?
— Никак. Просто стояла и смотрела, как её увозят.
Джоанна отошла от окна и опустилась на стул напротив. В её голосе прорезались новые ноты — на смену резкости пришло мрачное сочувствие.
— Ты права. Это не твоё бремя, — сказала она. — Не ты выносила ей приговор. Не ты заталкивала её в фургон и не ты нажмешь на курок.
— Но я могла бы попробовать…
— И к чему бы это привело? — перебила Джоанна. — Тебя бы взяли под стражу. Или устранили на месте. Или, что еще вероятнее, просто проигнорировали бы твой порыв, а после — обернули его против тебя. «Сойка-пересмешница берет под крыло палачей». Представляешь, какими заголовками пестрили бы листовки?
Китнисс представляла. Слишком отчетливо, чтобы питать иллюзии.
— Так каков же выход? — спросила она. — Просто сидеть сложа руки и наблюдать за казнями?
— Нет, — Джоанна подалась вперед, и её взгляд стал колючим. — Нужно выжидать. Копить силы. Найти тот единственный, верный момент — и нанести удар такой мощи, чтобы вся эта система рассыпалась в прах.
Китнисс пристально посмотрела на неё.
— У тебя созрел какой-то план?
— Нет. Но он непременно появится у него, — Джоанна кивнула в сторону Пита. — Как только он очнется.
— А если он не успеет прийти в себя?
— Придет, — в голосе Джоанны зазвучала уверенность, которой так не хватало Китнисс. — Он всегда возвращается именно тогда, когда нужно. Это его истинный дар — появляться в тот самый миг, когда всё окончательно летит в бездну.
Китнисс уже была готова возразить, но внезапно пальцы Пита сжали её ладонь — на этот раз крепко и осознанно. Она вгляделась в его лицо: веки лихорадочно подрагивали, словно он пытался прорвать невидимую завесу.
— Пит? Его губы шевельнулись, исторгнув едва различимый, тихий звук. — Пит, ты слышишь меня?
Веки напряглись еще сильнее, он был в шаге от пробуждения, но… всё замерло. Напряжение спало, Пит снова обмяк, ускользая обратно в туманную глубину, из которой так отчаянно пытался выбраться.
Джоанна выругалась — вполголоса, но с горьким чувством.
— Почти, — произнесла она. — Он был совсем рядом.
— Но этого мало.
— Пока — мало.
Они погрузились в молчание, не сводя глаз с человека, чей сон длился уже шестые сутки. В тишине палаты мерно пульсировал ритм приборов, а за окном медленно угасал очередной вечер новой эпохи.
Эпохи, которая с каждым закатом всё болезненнее напоминала старую.
***
На седьмой день после падения Капитолия Альма Койн созвала Совет Победителей.
Уведомление доставили на рассвете — официальный документ, скрепленный сухой печатью Временного правительства. Текст был лаконичен и неумолим: «Присутствие обязательно. Повестка дня — вопросы государственной важности».
Китнисс не нуждалась в пояснениях. Предостережение Хеймитча, ядовитые откровения Сноу на суде и обрывки коридорных слухов, собранные Джоанной, сложились в единую, пугающе четкую картину. Грядущие Голодные игры. Для детей Капитолия. «Символический акт возмездия», облеченный в мантию справедливости.
Зал заседаний обустроили в том же здании Сената, где еще недавно вершилась судьба Сноу. Пространство преобразилось: вместо трибун — массивный стол, вкруг него — кресла, а на стенах зажглись экраны. С мониторов взирали лица тех Победителей, кто не сумел явиться лично.
Китнисс вошла в зал одной из последних.
За столом уже собрались те, чьи судьбы переплелись в пламени войны: Джоанна, чья фигура олицетворяла саму мрачность; Финник, изможденный ранением, но сохранивший прежнее упрямство — он наотрез отказался томиться в лазарете; Бити, чей отсутствующий взгляд выдавал глубокую усталость человека, познавшего слишком много горьких истин.
Помимо них в зале присутствовали еще полтора десятка человек. Победители минувших лет, чьи имена Китнисс знала лишь понаслышке. Разные поколения, разные дистрикты: от юнцов, едва переступивших порог совершеннолетия, до стариков, влачивших бремя своих кошмаров десятилетиями.
Вглядываясь в их лица, Китнисс узнавала собственное отражение. Та же беспросветная пустота. Та же вековая усталость. Те же шрамы, прорезавшие не только кожу, но и душу. Однако в глазах некоторых тлел иной свет — не радость и
