Каким образом можно уберечь своего ученика от этой ловушки? Как не дать ей захлопнуться, если даже не знаешь, что она из себя представляет?
Кроме того, неизвестно ведь, где ее ждать.
И КОГДА ее ждать — тоже неизвестно.
«…Это еще предстоит тебе узнать. Всему свое время…» — успел сказать Черный Воин, прежде чем его бесплотный образ был развеян вполне вещественным клинком.
А может быть, угроза направлена не на Дункана, а на кого-то другого, кто тоже дорог сердцу Конана? Например, на Катрин. На Катрин и ее школу…
Итак — три вопроса. Даже четыре.
Первый — «кто под угрозой?». Второй — «что есть эта угроза?».
Третий и четвертый вопросы — «где?» и «когда?».
Ответы на них Конану довелось узнать очень скоро. Всего через несколько дней, когда добрались они до столицы и сравнительно просто (даже золота тратить не пришлось) получили приглашение в королевский дворец.
Вот там-то все и случилось…
Знал Дункан, что дворец короля — беден. Много раз он слышал, как говорит об этом хайлендская знать. Когда с презрением говорит, когда — с сочувствием…
Но бедность бедности рознь. Одно дело, если сравнивать его с другими дворцами Европы. И совсем иное, — если сравнивать с любым, даже богатейшим жилищем Хайленда.
От блеска, роскоши и обилия свиты у Дункана разбежались глаза. Поэтому не сразу он сообразил, что висящие на стенах прекрасные ковры местами потерты. И потерты одеяния кое-кого из свиты.
А среди золоченой мебели не так уж редко встречается дубовый столик или скамья.
Да и свита блещет скорее пышностью, чем истинным богатством. И не так уж многочисленна она — то и дело узнаешь уже виденные лица.
Но всего этого не смог тогда понять Дункан.
А еще с большим запозданием понял он, что тщедушный, нескладный юноша, вдруг оказавшийся перед ними — не кто иной, как сам король.
Король Джемс VI. Так его называют сейчас, здесь.
Тоже сейчас, но во всех остальных краях, кроме Шотландии, его зовут Иаков VI, используя латинское прочтение имени.
И здесь, и в других краях, станут называть его Иаков I, когда сделается он из захудалого шотландского короля — всемогущим владыкой объединенной Великобритании.
Но это — еще не сейчас.
Пока что он — хилый и болезненный подросток. Формально вождь, а реально — едва ли не пленник кучки могущественных лордов.
(Именно лордов — не танов. При дворе они все-таки стараются именовать себя на европейский манер.)
И они еще подумают, стоит ли ради такого короля коверкать свой язык латинской формой его имени.
С детства тяжело хворал он и ходить начал позже, чем читать. Даже и сейчас он и ногами, и верхом перемещается неважно — быстро устает.
Именно поэтому самое большое развлечение, самое любимое зрелище для него — наблюдать вооруженные схватки. Нет, не войны, не дуэли.
Бои.
Чтобы всерьез. Чтобы по-настоящему раздалась в стороны плоть и хрустнули кости. Пусть даже не в каждом бою, который проходит перед его глазами, случается такой исход, — но возможность его должна сохраняться всегда.
Поэтому рубятся бойцы настоящим оружием со смертельно отточенной кромкой.
Для последних лет шестнадцатого века такие бои — нечто гораздо более диковинное, чем кровавый реслинг — для века двадцатого. Поэтому знают о них немногие. И никто из знающих не доверит свои мысли бумаге.
На мгновение перед глазами Конана возникла картина: два борца — белый и черный, «Красавчик» и «Горилла» катаются по окровавленному рингу, нещадно терзая друг друга.
А издалека, будто из иного времени (а на самом деле — всего лишь из другого конца крытого стадиона) — протянулся к нему, Конану, чей-то взгляд.
И взгляд этот говорит: «Пора». Не сам взгляд, конечно, а сопровождающая его аура.
Аура Длинной Жизни…
Конану стоило немалого труда подавить воспоминания, нахлынувшие столь не вовремя.
Что он говорил тогда — не вспомнить. Очевидно, что-то говорил. И, наверное, даже из положенного образа не вышел. Мозг его успешно справился с работой «на два фронта».
— Значит, все в порядке? Наверное…
Беспокойство, однако, не проходило. Отчего же именно сейчас вдруг так странно пробудилась память? Взгляд, аура Длинной Жизни…
И тут Конан вздрогнул.
Всем своим существом он уловил где-то рядом эту ауру. И уже не в воспоминаниях, а наяву.
Дункан не имел подобного опыта.
Из всех, в ком пробудилась Сила, он до сих пор встречался лишь с Конаном. Однако по вполне понятным причинам момент их первой встречи он помнил смутно.
А свои ощущения во время этой встречи — тем более. Кое-какие воспоминания сохранились, но главным из них была память о боли.
О той боли, которую причинял засевший глубоко в теле кусок железа.
Сейчас боли не было. Было какое-то смутное беспокойство, но Дункан не смог его расшифровать.
К тому же сейчас ему не до беспокойства было. Король, сам король говорит с ним!
А Конан именно по этой причине не мог ничего подсказать ему. Трудно рассчитывать на что-либо при королевском дворе, если прервешь речь монарха!
К тому же и сам он не видел пока, откуда может исходить опасность. И опасность ли это?
Оставалось рассчитывать на удачу…
— Итак, чем ты можешь порадовать меня, мой подданный? Что ты умеешь?
— Я умею все, что положено уметь горцу, — Дункан приосанился. — Умею скакать верхом и карабкаться на вершины. Владею волынкой и прорезной виолой. Могу спеть песнь почета, песнь траура и песнь поношения… Последнюю — только для Ваших врагов, сир!
— Нет, хватит с меня музыки… Сыт я ею по горло! — глаза юного короля недобро сверкнули.
(Он, конечно, знал о темных слухах, согласно которым он, Джемс, — якобы сын придворного музыканта, которым в свое время увлеклась королева, его мать…
И хотел бы забыть про них — да не дают ему забыть…)
— Владеешь ли ты чем-нибудь, что более пристало мужчине, горец? Например — оружием?
Теперь в глубине глаз юноши мелькнула какая-то странная, нездоровая жадность.
— Чем я заслужил Ваши оскорбления, сир?! Плох тот горец, который не умеет обращаться с боевым железом!
— Значит, ты — не плох?
— Никто не хотел бы утверждать обратное, сир! Готов сразиться с кем угодно и чем угодно — по Вашему выбору! Клейморой-мечом и палашом-клейморой, на копьях и на ножах, конный или пеший, в доспехах или без… Какие угодно условия выставьте — и я с клинком либо алебардой…
— Довольно! — прервал его король.
И снова — странный блеск мелькнул в глубине его глаз…
Говорили в старину: спаси нас, Всевышний, от милости сильных мира сего пуще, чем от гнева их…
Дункан замер, оборванный на полуслове.
— А секирой — владеть умеешь? — уже не просто страсть — почти мания горела в глазах у короля. Это столь так явно не соответствовало его сану, что собеседник его сразу же почувствовал себя более свободно.
И напрасно!
Потому что, когда властитель позволяет себе нечто, ему не подобающее,
— это обычно не знак доверия, а знак беды.
Горе тому, кто этого не поймет!
Дункан пожал плечами:
— Алебарда — секире сродни, сир! Приказывай!
— Не замедлю приказать… — Джемс поднялся с места, снова сел, опять привстал. Нервная дрожь била его…
— Ни разу не видел я настоящего секирного боя… Уже много лет, как есть у меня один боец — но долго, очень долго не удавалось мне найти ему пару! Ты — первый из моих подданных, кто согласился!
(Конечно, для такого дела требуется согласие. Во всяком случае, от подданного благородных кровей. А неблагородному — не дашь никогда такого задания…
А приказать шотландскому дворянину можно лишь после того, как сам он изъявил согласие).
Дункан такое согласие дал. Но оба они понимали, что такие вещи даром не делаются.
— Чего хочешь ты взамен, мой подданный? Говори — не поскуплюсь…
— Тебе не придется скупиться, сир… — Дункан уже обращался к Джемсу на «ты», потому что они перешли некую грань, разделяющую подданного и короля.
— …Не придется, так как просить я буду не «сколько», а «что».
— И что же ты будешь просить? — на сей раз не страсть, не желание было в этом вопросе — а настороженность…
— Не бойся, сир… Моя просьба тоже не составит тебе ни труда, ни опасности. Мне нужно задать несколько вопросов одному из Мастеров, состоящих при твоем дворе. А ты — отдай ему приказ, чтобы отвечал он правдиво!
— Есть ли у тебя основания сомневаться, что он и без моего распоряжения будет отвечать правдиво?
— Пожалуй, нет. Но ты все-таки этот приказ отдай. Это — моя цена.
— Твоя цена? — резко переспросил Джемс. Давно уже никто не осмеливался говорить с ним так.
— Да, моя цена, — Дункан кивнул спокойно и твердо.
И король, подумав, кивнул в ответ, соглашаясь с его правотой. За необычное дело — необычная плата.
