И собой был пригож Иване - высок, строен, тонок в кости, может, не слишком силен, зато ловок, глаза имел блестящие, карие, а волос волнистый, светлый. Уважение проявлял не только к старшим по положению, но и со всеми старался держаться ровно, хотя пробивалась иногда у холмогорского приказчика этакая насмешливость. Вот, над Авдеем любил подшучивать, да так, что тот и не понимал, что над ним подсмеиваются, все слова Иванковы за чистую монету принимал.
Молодой приказчик, по его словам, ехал в Тихвин и Новгород установить торговые связи да прикинуть возможный рынок для доброго английского сукна - представителем англичан выступал его хозяин, холмогорский гость Еремей Хвастов. Честно сказать, в Холмогорах Хвастова не очень знали - человек он был новый, архангельский, да вот переехал, выстроил торговый двор, дела вести начал. Авдей-то с Никифором Фоминым, купца Афанасия Коробкина люди, ехали в Тихвин о десяти возах - рыба в бочках, соль, кожи, - товар нешуточный, тем и гордились. Афанасий-то Коробкин - купчина известный, сам по торгам не ездит, зато сразу несколько караванов снарядить может, с верными-то людьми да по разным местам. Еще от Коробкина совсем уж мелкие люди были да - из холмогорцев - от Красильникова, от Евстигнеева, а вот от Хвастова один Иван Леонтьев сын. Молодой приказчик, да знающий.
Пока у костра сидели, месяц как раз над старой березой завис.
- Пора, - поднимаясь, негромко промолвил Иван.
Поправил на поясе пистоль, Авдей за саблю схватился, Никифор Фомин - за топор. Приладил за поясом - ежели что, уж ничуть не хуже палаша или сабли сгодится. Костерок чуть притушили, пошли.
Черный ночной лес обступил караульщиков, протягивая кривые ветви. Чавкала под ногами грязь, где-то совсем рядом прошмыгнул какой-то небольшой зверь, то ли куница, то ли лиса; плошкоглазая сова, пролетая, захлопала крыльями. Вот, наконец, и тракт…
- Кто там? - спросили из темноты.
- Холмогоры, - тут же выкрикнул Авдей, с облегчением услышав ответ:
- Архангельск.
- Ну как, спокойно все? - Авдей все держал себя за старшего.
- Да пока, хвала Господу, - выбрался из кустов молодой мужик - Федор. За ним, с рогатинами на плечах, маячили еще двое.
Сменились. Спрятались в кустах, у повертки, что вела на поляну, где расположился обоз. Не переговаривались, службу несли честно - сами ж себя и охраняли. В черном высоком небе россыпью сверкали звезды, лучился серебром месяц, отражался в озерке, освещал высокую кривую сосну, росшую невдалеке на вершине холма. Отгоняя сон, Иванко тряхнул головой, несколько раз глубоко вздохнул и вдруг замер, услышав чей-то слабый крик. Показалось? Нет, крик повторился…
- Кажись, у сосны кричат, - треща кустами, пробрался к Ивану Авдей. - Пойти, разбудить наших…
- Погодь… - Приказчик задумался. - А вдруг там зверь кричит, в капкан угодивши, или птица какая? Посмотреть бы надо.
- Посмотри, - пожал плечами Авдей. - А мы с Никифором здеся покараулим. Ежели что, стреляй.
- Да уж выстрелю, услышите, - выхватив из-за пояса пистолет, Иван исчез в темноте. Что бы там ни говорили мужики, а пистоль в данной ситуации - штука удобная. Замок не фитильный, кремень разжигать не надо, и полочка с затравочным порохом специальной пластинкой закрывается, уж никак зелье не высыплется. Недешевый, правда, замочек, зато надежный. Жаль вот, заряжать пистоль долго, да и попасть хоть куда-нибудь - дело сложное. Иное дело - пищаль, тяжелая, длинная, упер в бердыш, так хоть как-то прицелиться можно, а тут… Впрочем, сейчас и не нужно ни в кого попадать, достаточно просто выстрелить.
Митька вновь застонал, когда неведомый ночной тать крепко сдавил льняной веревкой запястья.
- Будешь кричать, отрежу язык, - коверкая слова, предупредил тать - жилистый широкоплечий парень. Весянин! Ну конечно же, весянин! Здесь, в окрестных лесах, много их деревень.
Весянин натянул веревку, привязывая Митьку к сосне. Язычник! Подстерег в темноте путника и теперь готовится принести жертву своим поганым божкам! Ну и попал, сохрани Боже!
- Эй, парень… - Отрок опасливо покосился на торчащий за поясом весянина нож - полированная костная рукоятка блестела в призрачном свете луны. При Митькиных словах язычник тут же выхватил нож, приставив к горлу несчастного пленника холодное злое железо:
- Молчи!
Молчать? Митрий даже усмехнулся: вот уж молчать в его положении - самое последнее дело. Говорить, говорить надо, может, кто и услышит? Как бы только обмануть этого поганца идолопоклонника, вернее - соснопоклонника.
- Хорошо, я молчу… - вздохнув, покладисто согласился Митька. - Ты меня не больно убьешь?
- Не больно. - Весянин крепко связал отроку ноги.
- А… А помолиться напоследок можно?
- Помолиться? - Язычник, похоже, был озадачен. Вообще-то в этой просьбе была какая-то справедливость. - Молись! Только тихо.
- Господи Иисусе Христе, милостию твоею живаху… Прости этого язычника, поистине не ведающего, что творит, дай ему долгую и счастливую жизнь, и ему, и его родичам…
- Ваши люди убили моего брата! - застыв на месте, зло прошептал язычник. - Теперь не будет у него долгой и счастливой жизни. Как не будет ее и у тебя… - Он поднял нож.
- Постой, постой, - заволновался Митрий. - Мои родичи никого здесь не убивали. Я вообще не из этих мест!
- Ты - русский, «веняла»! - возразил весянин. - «Веняла» убили моего брата… и ты тоже будешь убит.
- Вряд ли душа твоего брата обрадуется убийству простого путника. - Митька вдруг улыбнулся. - Хочешь, покажу тебе род убийц?
- Что? - Язычник явно заинтересовался. - Род убийц? Так ты их знаешь?
- Не знаю, но предполагаю. Это хозяин постоялого двора и его люди - похоже, больше некому. Подумай, вот сейчас ты убьешь меня, простого, никому не нужного отрока - и что, твоему брату будет приятно? А хозяин постоялого двора - совсем другое дело! Лицо значительное.
Весянин задумался, опустил нож… Митрий шепотом благодарил Господа - как хорошо, что этот язычник понимает русскую речь! Не понимал бы - давно уже зарезал бы. Ночной тать оказался парнем решительным, думал недолго.
- Хорошо, - негромко сказал он. - Я убью главного в роде убийц. Но если ты…
Договорить он не успел, ночную тишину разорвал громкий выстрел.
…сообразно его желанию, меня стерегли как шпиона, поместили так, что всякая гадина ползала у меня на постели и по столу.
Джером Горсей. Сокращенный рассказ, или Мемориал путешествий
Май 1603 г. Шугозерье
Куда делся весянин? Наверное, убежал, скрылся в непроходимых лесах, как только услышал выстрел, или спрятался неподалеку и теперь сидит, выслеживает. Неведомый спаситель быстро разрезал стягивающие Митрия путы острым засапожным ножом, потянул освобожденного пленника к тракту, спросил на ходу:
- Сколько их было?
- Один, - отозвался отрок, вглядываясь в своего неожиданного спасителя.
Тот, по виду ровесник или чуть постарше Митрия, был одет в узкий полукафтан, подпоясанный узорчатым поясом, за который был заткнут пистоль. Такие же узкие штаны, заправленные в сапоги, голова не покрыта, лицо - насколько удалось рассмотреть в свете луны - молодое, если не сказать - юное, приятное, стан тонкий. В плечах незнакомец оказался чуть-чуть - именно что чуть-чуть - пошире Митрия, а вот ростом на полголовы выше.
- Ваш обоз у озера? - полюбопытничал отрок.
Незнакомец чуть замедлил шаг, спросил с удивлением:
- Откуда ты знаешь, что я из обозных?
- Догадаться не трудно, - хмыкнул Митька. - Явился ты в одном кафтанце, без ферязи или епанчи, или еще чего, ни шапки у тебя, ни берендейки с зарядами для пистоля, ни сабли длинной - все для того, чтоб по лесу было бродить удобней. Значит, кто ты? Караульщик! А откуда здесь караульщики - ясно, обозные, костры-то я еще раньше приметил.
- Молодец, - улыбнувшись, похвалил спаситель. - Сейчас пойдем к нашим, расскажешь, как ты вообще здесь появился.
- Расскажу, не сомневайся, - Митрий кивнул. - Только хотелось бы побыстрее.
- А к чему спешка?
- Други мои в узилище сидят, дорожными татями брошенные. С ними Анемподист, монах тонный с Онеги-озера. Он-то про вас и сказал - иди, мол, зови на помощь.
- Что за тати? - Незнакомец явно оживился. - Ну-ка расскажи все подробненько.
- Старшему обознику расскажу, - усмехнулся отрок. - Ты, парень, все одно тут ничего не решаешь - тогда и мне нечего зря языком трепать.
- Смотрико-сь! - Парень покачал головой. - Да ты, братец, не глуп.
- Был бы глуп - давно бы сгинул. За освобожденье благодарствую и век тебя не забуду, но сейчас… Давай, побыстрее к старшому веди!
- Будет тебе старшой. - Спаситель хмыкнул и, выйдя на тракт, громко произнес: - Холмогоры!
