знала меру, да и охрана блюла дистанцию, калории и допустимый уровень шума.
Но репортёры — существа другого порядка. Юркие и пронырливые, словно хорьки, специально тренированные для проникновения в курятники общества. Они уже просочились наверх, на галерею, и в зал, нацелив длиннофокусные объективы камер на молодого егеря.
В полутени верхнего яруса сгрудились трое: оператор с камерой дальногляда, журналист с блокнотом и фотограф со взглядом человека, который готов продавать и покупать чужие лица оптом и в розницу.
— Давай, ещё чуть-чуть приблизь, — шептал журналист. — Чтоб было видно, как он вилку держит. Народ любит детали.
— А если он на нас посмотрит? — мрачно поинтересовался оператор. — Мне потом не надо будет переезжать в другой город?
— Улыбнёшься и помашешь, — философски ответил журналист. — Главное резко и громко не кашляй, непонятно как он на такие звуки реагирует, но проверять не станем.
Камеры выдавали картинку почти в прямом эфире в редакционные комнаты нескольких вечерних программ.
Один из телеканалов вообще собирался запустить сюжет «Что ест наш герой?», пока главный редактор, здравомыслящий человек с нервно дергающимся глазом, не сказал:
— Мы не будем снимать, как он ест. Мы хотим, чтобы армия продолжала с нами разговаривать.
Но общий посыл складывался простой: «Смотрите, он живой. Он ест, пьёт, ходит в театр, сидит и ходит. И если завтра с ним случится ещё какое-нибудь безумие ‑ вы будете знать, как он выглядел вечером до этого».
Дочь герцога Зальта, Альда с некоторой оторопью смотрела на это безумие. Учебный день закончился, конспекты по «агрессивным стратегиям» отставлены в сторону, а она решила позволить себе роскошь цивилизованного мазохизма — посмотреть вечерние новости.
Сначала она воспринимала происходящее как очередной информационный шум: какие-то фамилии, чьи-то должности, кто-то кого-то задержал, кто-то уволен «по выслуге». Она видела такое тысячи раз. Мир власти и спецслужб всегда напоминал ей огромный чан с супом, где сверху иногда всплывают куски мяса, но чаще — серая невразумительная пена.
Она оставалась относительно спокойной, пока не включили повтор сцены в ресторане, где сыскарь, совершенно потерявший чувство реальности, палил в егеря, оставляя на его лице кровавые полосы.
Картинка была предельно наглядна. Веранда кафе, летний свет, в кадре — молодой офицер в парадном «вне строя», с чашкой в руке, и напротив — майор Сыска с лицом человека, которому уже давно не говорили «нет». Щёлчок предохранителя, вспышки, пули, чиркающие по коже. Крупный план — тонкие, алые линии на щеке и виске, как подпись идиота на чужом лице.
И взгляд.
Егерь смотрел на офицера Сыска как на вошь. Не как на противника, не как на угрозу — как на неприятную, мелкую живность, которую по-хорошему следовало бы давить по месту обнаружения. В этом взгляде полыхало такое плотное, тяжёлое презрение, словно перед ним стоял посетитель королевского приёма, посмевший обгадиться прямо при сюзерене и теперь ещё возмущённый, что ему не аплодируют.
У Альды на секунду пересохло во рту. Это был тот самый взгляд, который она уже видела ‑ когда он входил в комнату, где её держали. Не злой, не бешеный ‑ холодный и очень конкретный: «вы сделали ошибку, и я сейчас её исправлю».
Возможно, всё сошло бы сыскарям с рук. В конце концов, внутренняя кухня спецслужб обычно либо не выходит наружу, либо выходит в сильно отредактированном виде. Один эпизод можно было бы списать: «переволновался, ошибся, уже наказан, двигаемся дальше». Но у беды есть неприятная привычка: она никогда не приходит одна.
И сыскарям стали припоминать десятки других случаев, когда офицеры, забыв о том, что они должны защищать людей, вели себя словно дешёвые бандиты в подворотне. Архивы зашелестели бумагой, а в редколлегиях пылилась куча историй, когда материалы по Сыску не пошли «по просьбе сверху». Теперь все эти «непрошедшие» аккуратно легли на стол и вдруг, как по сигналу, стали темами.
И всё это вываливалось новостями на экраны дальноглядов, страницы газет, в выпуски «разоблачительных программ», противопоставляя одну простую картинку: барон из служилой семьи, к тому же сирота, уже награждённый тремя боевыми орденами ‑ и «служители закона», ведущие себя как шпана.
Леди Альда то краснела, то бледнела, видя весь этот шабаш. Сначала от злости: каждый новый сюжет казался ударом по её привычному представлению о том, как должна работать власть. Потом ‑ от стыда за тех, кто носит форму и жетоны, но не помнит, что за ними стоит. Потом, когда первая волна эмоций схлынула, она постепенно успокоилась.
Она наблюдала почти в прямом эфире, как журналистская свора, сильно натерпевшаяся от Сыска за последние годы, неторопливо и тщательно снимает с них стружку, постепенно вгрызаясь всё глубже и глубже.
Сначала пошли очевидные вещи. «Превышение полномочий», «необоснованное применение оружия», «угроза жизни офицера армии». Потом подтянулись старые истории: «а вот два года назад, когда пропал свидетель…», «а вот в том деле, где показания внезапно изменились…» И везде мелькал один и тот же герб ведомства.
Редакционные комментарии были разного уровня ядовитости. Одни писали, что «Мы, разумеется, доверяем Королевскому Сыску. Но вот такие инциденты заставляют задуматься…»
Другие не стеснялись. «Если Сыск продолжит искать врагов короны в офицерских рядах, то им придётся взять на себя функции армии, флота и егерей».
Возможно, утром в редакции поступит распоряжение Канцелярии сбавить обороты или вовсе прекратить тему. Телефонный звонок в духе: «Статья была эмоциональна, но тематика исчерпана». Но на ночь глядя этим просто некому было заняться. Люди, способные давить на редакторов, тоже спали или пили, услышав про скандал не торопились принимать меры.
И вся журналистская свора, и вся журналистская рать, до этого годами терпевшая от Сыска наезды, проверки, «дружеские беседы», рвала вяло подёргивающееся тельце Королевского Сыска с неожиданной аккуратностью.
Не истерично, не топорно, а методично. Цитата из устава, кадр, где майор целится в офицера с орденами, сухой комментарий военного юриста, кадр, где того же майора ведут под локти в наручниках.
На одном канале ведущий сдержанно сказал:
— Мы ни в коем случае не ставим под сомнение важность работы Королевского Сыска. — И, сделав три вдоха, добавил: — Мы лишь ставим под сомнение их представление о том, кого именно надо ловить.
Где-то в этот момент Альда поймала себя на том, что смотрит уже не как обыватель и не как дочь герцога, а как будущий стратег. Она видела, как один неверный выстрел превратился в идеальный повод перераспределить влияние в верхах. Кто-то наверху уже наверняка считал сколько процентов отрежут
