об колено.
Олег сидел в ложбине, держась за своё «Я здесь» так, будто это не слова, а крючок, на котором висит его жизнь, и на секунду я поймал себя на желании сделать вид, что ничего не слышу, что это всё не моё, что я могу продолжить «лечение», что у меня еще полно времени — ещё пару минут, ещё чуть-чуть, и, возможно, Олег станет «надёжнее», а значит, шанс выжить у нас обоих будет выше.
Но мозг, как всегда, оказался быстрее чувств.
Если «Браво‑7» прямо сейчас кто-то или что-то уничтожает, а я остаюсь тут, занимаясь тем, что «в будущем могло бы помочь», то будущего у нас не будет. Ни у Олега, ни у меня, ни у этих людей, которые, пусть и смотрели на меня как на проблему, всё равно оставались единственной реальной опорой на этой планете.
И всё же второй вариант был не легче.
Если я сейчас срываюсь и бегу к базе, то я оставляю Олега одного — человека, которого ещё вчера я всерьёз рассматривал как ходячую дверь в ад, и если он сорвётся в моё отсутствие, то я не просто потеряю Олега, я потеряю шанс вернуться к базе с «условно безопасным» снайпером, а вернусь с трупом или с чудовищем, и тогда Грейну останется только поступить «правильно».
Я посмотрел на Олега, и впервые за всё время мне пришло в голову, что я не хочу больше думать о нём как о проблеме. Не потому, что я стал добрее, а потому что это тупо неэффективно: проблемы не стреляют жукам точно в глаз, не держатся за якорь и не борются за контроль над собой. Это делает человек.
— Олег, — сказал я, и он поднял взгляд сразу, без паузы, как будто ждал, что вот сейчас я скажу «всё, хватит», и это ожидание было страшнее крови на его губах.
— Я здесь, — хрипло сказал он сам, раньше, чем я успел что-то спросить, и это было… правильным.
Я сделал короткую проверку его реакции.
— Смотри на меня.
Он посмотрел. Взгляд не уплыл, не стал стеклянным, не провалился в пустоту.
— Дыхание.
Он вдохнул и выдохнул длиннее, чем вдохнул, как я учил. Не идеально, но осознанно.
— Руки.
Он разжал пальцы, потом снова сжал, будто возвращая себе ощущение тела.
И самое важное — я «услышал» его изнутри своим «Пробуждением»: паразит был там, он никуда не делся, но он не лез наружу, он сидел в «уголке», как побитая собака, которая вдруг поняла, что поводок теперь в чужих руках.
Условно безопасен. Настолько, насколько это вообще возможно на Скверне.
— У «Браво-7» проблемы. Мы идем посмотреть, что там. Пойдем быстро, — сказал я жёстко, потому что мягкость сейчас была бы предательством. — Держишься позади и молчишь. Никаких слов, кроме «Я здесь». Понял?
— Понял, — ответил он глухо, и я увидел, что ему страшно не меньше моего, но он держится — не ради меня, а ради себя.
— Припасы оставляем здесь, только оружие.
Я поднял винтовку, проверил магазин, и уже в этот момент где-то у базы что-то ухнуло так, будто в землю забили сваю, а потом раздался крик, и я не различил слов, но различил интонацию — так кричат, когда видят не стаю, а катастрофу.
И интуиция в очередной раз сказала: «Поторопись!».
Олег уже взял в руки снайперку и смотрел на меня вопросительно.
— Бегом! — принял решение я и сорвался с места, не оглядываясь назад.
«Выброс» я не включал, хотя очень хотелось, так как я тогда бы гарантированно оторвался от Олега, а это недопустимо. Я просто бежал, не красивым «геройским» бегом, как показывают в кинофильмах, а тем самым, которым бегут люди в броне и с оружием, когда каждый вдох режет горло, а ремни вгрызаются в плечи, и ты не думаешь о том, как выглядишь, потому что твоя главная задача — успеть вовремя.
Чем ближе к базе, тем отчётливее складывалась картина из звуков: обычные очереди штурмовых винтовок, хлопки дробовиков, крупнокалиберные длинные очереди «Утёсов» и взрывы гранат. Отрывистые команды, крики боли и ужаса и этот металлический скрежет, который теперь уже звучал не как «что-то где-то», а как «кто-то рвёт ограждение».
Мы выбежали на опушку, я поднял ладонь.
— Стоп.
Олег замер рядом, он тяжело дышал, лицо раскраснелось, но он был в порядке и это самое главное.
Я достал бинокль и… увидел.
Ограждение внешнего периметра было… не пробито, не проломлено — его просто раздирали, как жестянку, и из земли, из этой свежей, рваной раны в почве, поднималось нечто огромное, сегментированное, тяжёлое, с пластинами, которые отблёскивали так, будто их не вырастили, а выковали, и каждый его рывок сопровождался тем самым металлом, который я слышал издалека.
Гигантский подземный червь. Что-то подобное я видел на Арлекине в день падения клана Ястребов. Судя по его внешнему виду — страж. Причем, это не «средний пояс» и не «край», а тварь, которая должна была сидеть глубже, в самом эпицентре элериумной зоны.
Из дыры рядом с ним уже лезли твари поменьше — похоже, свита. Уже знакомые жуки, хотя… Всё же нет, просто что-то похожее на них, только злее и быстрее. Люди на базе дрались так, как дерутся не за победу, а за право не умереть прямо сейчас: «Утёсы» плевались огнём, гранаты рвались на территории самой базы, где-то хлопнул РПГ, и на секунду мне показалось, что всё это — бессмысленно, потому что это не бой, это тщетная попытка человека остановить неудержимую лавину.
И вот в этот момент я почувствовал ЭТО не глазами. Я почувствовал главную тварь, но не как «тварь», а как… хозяина. Его инстинкт территории. Его бесспорное «право» быть здесь, и решать, что можно, а что нельзя.
И на самом краю сознания, сухо и без эмоций, прозвучал голос Маршала:
«Ты смотришь на хозяина Мертвого мира. Не бей первым. Назови себя. И пусть он решит, стоит ли здесь умирать»
Я вздрогнул от этих слов… Серьёзно⁈ Я должен угрожать… ЭТОМУ⁈ Я? Простой человек⁈
Но случилось странное. Эти мысли, с лёгким привкусом паники, которые возникли на эмоциях первыми, как древние инстинкты выживания, уже через мгновения показались… недостойными. Недостойными меня, эквайра Виктора из клана Ястребов. Будущего Звездного рыцаря…
Маятник качнулся в другую сторону мгновенно — от страха к уверенности, возможно чрезмерной и необоснованной, но… у меня сейчас просто не было выбора. Потому что,
