если я не вмешаюсь, то возвращаться нам с Олегом будет больше некуда.
И вместо того, чтобы включить критическое мышление, я начал действовать. В бинокль я видел уже знакомую структуру «элериумной» твари — у неё были «слабые» места, их просто не может не быть. Сочленения между броневыми пластинами отсвечивали золотистым сиянием «элериума», в глубине пасти, покрытой тысячами зубов виднелась незащищенная плоть, что-то похожее на «глаза» располагались по периметру его тупой морды… Так, стоп! Червь — это не цель, это причина! Целью является его свита, поэтому…
— Занимай позицию! — рявкнул я Олегу. — Выцеливай жуков. Ты справишься. Червя не трогай.
Я отбросил ненужную винтовку в сторону, достал правой рукой из ножен «Gladius», а левой… саперную, мать её, лопатку!
— Виктор, да что с тобой не так! — пробурчал я сам себе под нос и, неожиданно для себя, коротко засмеялся.
Кажется, лопатка выполняла у меня роль «громоотвода» для моих страхов и сомнений. Как только мои пальцы охватывали отполированную деревянную рукоять шанцевого инструмента, на меня неизменно накатывало спокойствие и уверенность, как будто… в этой старой лопатке было что-то… волшебное.
— Орден Святой Лопатки, блин, — хохотнул я еще раз и тут поймал на себе взгляд Олега. И от этого мне стало еще смешнее. Он смотрел на меня, как на умалишённого, и кажется, сейчас прикидывал не пора ли ему спасаться бегством. Но не от червя, а от меня!
— Всё в порядке, работаем! — кивнул я и перевел взгляд на «Браво-7», которую прямо сейчас стирали с лица Скверны.
И вот тут, когда я уже почти физически почувствовал, как «Браво‑7» трещит по швам, как трещит старый канат под перегрузкой, мне стало окончательно ясно, что решение бежать сюда было не героизмом и не истерикой, а единственным вариантом из тех, что не заканчиваются полной и окончательно катастрофой.
Я глубоко вздохнул и ровным шагом двинулся к полю битвы, постепенно ускоряясь и переходя на бег. Чем больше я приближался, тем сильнее это чувство превращалось в уверенность, и уверенность эта была… горькой, потому что она не льстила мне, не делала меня «спасителем», она просто показывала очевидное: люди там, внутри периметра, дрались так, как дерутся те, кто вчера ещё был бухгалтером, инженером, водителем и библиотекарем, а сегодня внезапно получил в грудь Источник, в кровь — адреналин, а в руки — оружие, и теперь пытается применить всё это против тварей, которые живут войной с рождения.
Кто-то держался. Кто-то, наоборот, ломался сразу — не потому, что плохой, а потому, что мозг, не имея нужных навыков и опыта, физически не успевает перестроиться, когда реальность превращается в мясорубку. Я видел это ясно: один боец стреляет коротко в сторону цели, другой поливает очередями по воздуху, третий пятится назад, пока не упирается спиной в контейнер, и там его и достает жук из свиты; кто-то падает и больше не встаёт, и никто не может к нему подбежать, потому что подбежать — значит умереть вдвоём.
Но, в этом хаосе были островки стабильности.
Первый я услышал даже раньше, чем увидел: голос коменданта Грейна. В голосе не было страха и не было паники. Это были сухие команды, как в уставе, будто он сейчас не на Скверне, а на полигоне, где всё под контролем, и именно поэтому люди тянулись к нему не как к герою, а как к островку стабильности и безопасности, к единственному месту, где еще сохранялся шанс выжить.
Я увидел его почти сразу: Грейн сидел в кресле «Утёса», как сидят люди, которые давным-давно научились «сливаться» в единое целое с оружием, и вокруг него действительно держалась оборона. Потому что Грейн не метался, не суетился, не пытался «успеть везде», он делал то, что умеет лучше всего — превращал хаос в структуру, а структуру — в эффективность. И это было красиво по‑своему, без пафоса, без благородства, просто красиво как работа хорошо настроенного механизма.
Вот только стрелял он не туда. Нет, технически он всё делал правильно. У него был крупный калибр, и он должен был устранить главную угрозу. И прямо сейчас он пытался остановить червя. Делал он это грамотно, выцеливая слабые места, вот только я точно знал — это бесполезно.
Второй островок стабильности был ещё… удивительнее.
Эсквайр-инструктор Фридрих.
Я заметил его на переднем крае почти сразу — высокий мощный силуэт, меч, вспышки техник, движение вперёд, шаг назад, снова вперёд, как будто он не человек, а робот, который делает то, на что запрограммирован — убивает. Этот человек мог ненавидеть меня, мой клан, мог быть подлецом, мог быть тем самым типом, который добивает словами и ногами тех, кто и так лежит на земле, но… он не побежал, не спрятался и не стал «спасать себя», потому что, как бы ни был он мерзок, он всё равно оставался эсквайром, и в этом слове, как я вдруг понял, действительно было больше, чем звание — там была привычка держать удар и брать на себя ответственность за жизни слабых.
И третий островок стабильности оставался позади меня, хотя отдалялся с каждым моим шагом.
Олег.
Я не мог его видеть, но я слышал его работу так же отчётливо, как слышал бы метроном в тишине: выстрел… пауза… перезарядка/выцеливание… выстрел… пауза… перезарядка/выцеливание… и каждая пауза была одинаковой длины, как будто кто-то внутри него поставил таймер и заставил мир подчиниться этому ритму.
Ровно семь секунд.
Я даже поймал себя на том, что машинально отсчитываю их на вдохах и выдохах, потому что мозг всегда цепляется за повторяющееся, когда вокруг ад, и каждые семь секунд одна из тварей свиты падала, как будто ей выключали питание. Олег не делал лишних движений, не суетился, не искал «лучшего момента». Он просто работал. И мне вдруг стало почти смешно от того, насколько всё перевернулось за сутки: вчера я боялся оставить его одного на ночёвке, а сегодня он был единственным человеком рядом, чья «стабильность» выглядела надёжнее, чем у половины базы.
И тут же я услышал крик с периметра — кто-то увидел бегущего меня, кто-то узнал меня, и в этом крике было всё сразу: облегчение, злость, надежда и страх, потому что на Скверне любой человек — это либо помощь, либо новая проблема.
— Виктор! Это Виктор!
Я видел, как несколько голов повернулись в нашу сторону, как кто-то махнул рукой, как кто-то, никак не отреагировал, а большинству вообще было не до меня — они просто
