Маршал так бесил меня своей сухостью и своей правотой, когда он требовал почти невозможного: давить не злостью, а волей.
И я сделал это!
Я держал «давление» не как копье, которое вдавливают в сердце, а как железные тиски, которые не ломают кость, но не дают даже шевельнуться, и в какой-то момент почувствовал, как эта дрянь, привыкшая к человеческой слабости, впервые упёрлась не в страх и не в панику, а в голую, спокойную человеческую волю, и… кажется, просто не нашла, за что зацепиться!
Олег тоже это почувствовал. Я увидел это по глазам, по тому, как он не просто повторил фразу, а вцепился в неё, как в спасательный крюк, и именно это было самым «прорывом»: я не тащил его за шкирку через реку и не удерживал верёвкой на песке, я впервые увидел, как он сам, своим выбором, своим упрямством, своей человеческой злостью на собственную слабость, становится хотя бы на секунду хозяином в собственной голове.
Паразит не умер. Я это понял сразу. Но он… отступил. Просто оттого, что, казалось бы потенциальный раб внезапно превратился в хозяина и приказал ему «Нельзя!». И от этого «нельзя» внутри у меня будто что-то щёлкнуло и расправилось, как расправляется пружина, которую долгое время держали сжатой: не восторг героя, не радость спасителя, а хищное, почти неприличное облегчение, граничащее с наслаждением, потому что впервые за всё время Голос не шептал и не тянул — он скулил и пятился!
Я не удержался и сам, почти беззвучно, выдохнул в сторону Олега, как приказ и как подтверждение, чтобы он услышал не только ушами, но и всем телом:
— Ещё!
И в этот момент, на самом краю сознания, Маршал коротко и удовлетворённо бросил, и в этих двух словах было больше похвалы, чем в любой речи:
«Вот так!»
— Молодец, — сказал я сухо.
Олега сейчас явно «отпускало», он улыбнулся одной половиной губ, и эта кривая улыбка выглядела… прекрасно, ведь в ней было столько человеческого!
Я держал давление ещё несколько секунд, потом начал медленно отпускать, как отпускают тиски, чтобы не сорвать резьбу. По мере того, как тяжесть уходила из воздуха, Олег не упал и не «выключился», он просто медленно сполз спиной по камню вниз, сел на землю и, глядя куда-то вбок, прошептал:
— Это… не конец?
— Нет, — ответил я. — Это только начало.
Он поднял на меня глаза, и в них было то, что я хотел увидеть ещё вчера: не просьба «спаси», а вопрос «что дальше».
— Дальше ты будешь делать это сам, — сказал я, и сам услышал, что звучит жестко, но иначе нельзя. — Я буду рядом. И я буду помогать. Но если ты не начнёшь держать себя сам, мы оба сдохнем, и это будет самая тупая смерть из возможных.
Олег кивнул, и я понял, что он принял не обещание, а условия.
Я поднялся, подал ему флягу, он сделал два глотка, и на втором его снова «повело», но он сам выдохнул, сам прошептал своё «я здесь», сам удержал взгляд на камне перед собой, и это был второй маленький факт, почти незаметный, но очень важный: он начал учиться.
А я, глядя на него, вдруг поймал себя на том, что становлюсь жёстче не потому, что черствею, а потому, что иначе не смогу сохранить… порядок вокруг себя. И в этой жесткости всё равно остаётся что-то упрямо человеческое, потому что мне, чёрт возьми, всё ещё не всё равно!
— Отдохни минуту, — сказал я. — Потом ещё один подход.
И пока он сидел, держась за своё короткое «я здесь», я краем слуха ловил лес и базу, потому что Скверна не уважает чужие планы, и где-то там, совсем недалеко, уже слышался шум, который вполне может оборвать наше лечение и заставить нас снова делать выбор.
Сначала я решил, что мне кажется.
Шум был слишком далёким, слишком глухим, будто кто-то бил железом о железо не рядом с модулем, а где-то на окраине, за деревьями, где звук теряется и превращается в дрожь в воздухе, и именно поэтому он был страшнее обычных выстрелов: выстрелы были бы понятными, а это… это было просто похоже на что-то угрожающее и непонятное. А от этого ещё более страшное.
Я включил «пробуждение инстинктов». Мы находились достаточно далеко от лагеря, чтобы «не услышали» нас, но достаточно близко, чтобы слышать самим. Точнее — чтобы слышал конкретно я, чей уровень «пробуждения» точно превосходил всех находящихся в «Браво-7». И это был просто факт, который я уже принял.
И сразу ветер донёс резкий, человеческий крик. Один. Второй… А следом — короткую, отрывистую очередь, не учебную, не спокойную, а когда стреляющий уже не выбирает, а просто пытается стрелять куда-то в сторону угрозы.
Я застыл на месте, мозг мгновенно перебрал варианты и нашёл только один — похоже, на «Браво-7» прямо сейчас большие проблемы. Будто в подтверждение, со стороны базы разнёсся протяжный, истеричный, узнаваемый даже на расстоянии вопль «кукушки», который своей интонацией выдавал определённые проблемы. Дозорный не просто был встревожен — он был в полнейшем ужасе, ведь за последнее время я буквально стал чёртовым экспертом в этих типах эмоций.
— Твою мать… — выдохнул я себе под нос, и в этот раз это было не ругательство, а констатация. — Виктор, тебе снова предстоит сделать выбор…
Что бы там ни происходило, это уже началось.
Глава 26
Шум со стороны «Браво‑7» не был просто шумом. Он был неправильным, потому что я был там и знал, как звучит «обычная» тревога, ну если на Скверне хоть что-то может быть «обычным». Сейчас я не просто слушал ушами, я слушал всем телом и моя интуиция буквально вопила, что на «Браво-7» сейчас наступила самая настоящая… задница.
Мы были где-то в двух километрах от базы, и для обычного человека это расстояние было бы почти безопасным: глухие звуки, отрезки криков, обрывки очередей, которые ветер то приносит, то забирает обратно. Для меня — нет. Моё «Пробуждение инстинктов» уже давно перестало быть тем «трюком», которым я гордился на тренировке, и превратилось в инструмент выживания, и сейчас этот инструмент говорил одно: там, у «Браво‑7», происходит что-то такое, что не укладывается в привычный набор «шакалы — гарпии — жуки», потому что в этом шуме было слишком много металла, слишком много «тяжёлых» звуков, будто кто-то огромный, тупой и уверенный, просто ломал мир
