Вот такая невезуха.
— Дальше ходу нет, там чертополох, — нахмурилась Вторая и с наивностью новичка доложила: — Возвращаемся на базу!
Ага, как же! Куратор металлическим голосом зачитал нам инструкцию, в которой говорилось, что тело любого черта принадлежит Организации живым или мертвым, должно быть доставлено по первому требованию в течение суток, и потребовал искать чертенка до победного конца. Причем запретил сворачивать с заданного направления, даже если придется пересечь вброд реку со святой водой. (Обещанного синоптиками дождя, кстати, еще не было и в помине.)
Спустя минуту наши комбинезоны были покрыты репьями, как шкуры бездомных собак. Стиснув зубы, мы прошли сквозь чертополох плечом к плечу и внизу холма были вознаграждены романтической пасторалью: голубая речушка, мельница, дружное семейство ужинает за столом, накрытым клетчатой скатертью, солнце медленно садится за городской стеной.
— Конец поискам, это граница, — сказал я, падая в душистый стог сена. — Жрать хочу — умираю, готов съесть даже пучок клевера!
— Где-то я уже видела похожий пейзаж, — задумалась Вторая, пожевывая пухлыми губами травинку. — Хоть убей, не помню.
— Хорошо-то как… — блаженно сообщил я, зарываясь поглубже. — Присоединяйся, Вторая! Отдохни на мягком…
— Вспомнила! Вспомнила! Смотри, что будет, когда сядет солнце! Вот сейчас, смотри!
Кажется, Третий утверждал, что все существа женского пола любят романтику? Вернусь на базу, плюну ему в рожу.
Неохотно приподнявшись, я проследил за простертой вдаль рукой напарницы и молча икнул. Хотелось снять с лица повязку, чтобы насладиться зрелищем, так сказать, в полном стереообъеме, но и половина картинки вполне впечатляла. С террасы дома, где расположилось дружное семейство, раздался крик — мельник тоже заметил неладное.
Почтенная труженица-мельница, в движениях которой до сего дня были только покой, надежность и уверенность в завтрашнем дне, вдруг ускорила свой ритмичный ход. От деревянных лопастей колеса пахнуло жаром, и они на наших глазах превратились в нечто новенькое.
Мельник выронил изо рта недожеванную булку и крепко зажмурился.
— Однако… — сказал я.
— Что… что это? — слабым голосом вопросил небо мельник, убедившись, что наваждение не пропало.
Первыми, как это часто бывает, отреагировали дети. Дочь мельника тихонько прыснула в ладошку, старший сын молча покраснел. Только младшенький как самый юный и поэтому непосредственный выпалил:
— Неужели ты не видишь, папа? Это же голая по…
Твердая рука матери зажала рот малышу. Другая ее рука, не менее твердая, отвесила старшему сыну затрещину.
— А ну идите отсюда! Что уставились?
Мельник сглотнул застрявший в горле ком и вяло опустился на услужливо подставленную женой табуретку.
Уста младенца высказали (хотя до конца высказаться им не дали) суровую истину: это действительно была она. Огромная, розовая, раздвоенная, выпуклая и гладкая. Но самое похабное состояло в том, что эта своего рода телесная конструкция еще и вращалась!
Раз оборот — и дети радостно визжат из окна комнаты, два оборот — и жена уходит в дом, чтобы отогнать малышню и задернуть шторы, три оборот…
Мельник воровато оглянулся и рысцой поскакал к дому.
— Куда это он? — удивилась напарница.
— Ну как тебе сказать? — криво улыбнулся я. — Вспомнил о своих семейных обязанностях. Решил детей наказать, а заодно и жену проведать.
— Понятно, — ухмыльнулась Вторая. — Как тебе моя задумка?
— Гениально, — искренне сказал я. — А в чем, собственно, смысл? Сегодня по столичному календарю День святого Валентина, и ты решила таким образом намекнуть мне?..
— Да нет же! — возмутилась Вторая. — Сею в городе страхи, как приказано! По эскизам Филиппа Стульса! Я ведь тебе показывала план.
Вылетевший из наушника звук был похож на рев раненого крокодила:
— Порнухой развлекаемся?! Тебе, Вторая, что было поручено? Навести ужас! Город должен погрузиться в панику, понятно? А ты что творишь? Способствуешь приросту населения?! Немедленно ликвидируйте этот стриптиз и возвращайтесь в исходный квадрат! Оба!
Пока я с некоторым сожалением по кусочку удалял наведенный на мельницу морок, напарница взмыла в воздух, не дожидаясь меня. От ее обиженного лица исходили волны гнева, а из пальцев во все стороны летели искры. Походя сорвав с угодившего под горячую руку дерева сразу всю листву, она пнула каблуком самую толстую ветку, раздробив ее в труху. Невинные пылинки разлетелись в стороны стайкой бабочек с острыми, как ножи, крыльями и недобрыми улыбками наемных убийц.
— Не бери в голову, — успокоил я напарницу, едва сумел догнать. — По-моему, отличная мельница получилась. Готов поклясться: когда мельник выйдет из дома и увидит старое скучное колесо, то будет горько разочарован. Да что там разочарован — он обкусает себе локти с досады!
— Еще насмотрится твой мельник. — Вторая смахнула со щеки злую слезинку и неожиданно хихикнула. — Каждый вечер на закате сможет любоваться.
— Жаль тебя разочаровывать, но я самым добросовестным образом снял морок, — охладил я ее пыл. — Не знаю, как в столице, а у нас приказы куратора лучше не нарушать.
— Это был не совсем морок, — скромно потупилась напарница и, увидев мое недоумевающее лицо, пояснила шепотом: — Понимаешь, опыта работы с такими крупными объектами у меня не очень много, тем более при совмещении с вымышленным, нарисованным образом. Вчера полдня без толку билась: я материализую мельницу — она ни в какую, я с удвоенной силой — она как была деревянная, так и стоит. Ну я и… по-обещай, что никому не скажешь!
— Могила!
— А как же куратор?
Выразительным жестом прикрыв микрофон, я пресек ее сомнения.
— Ну!
Вторая подняла на меня честные голубые глаза.
— С мельницей у меня так ничего и не получилось, поэтому я отнесла рисунок в отдел к ландшафтным дизайнерам и наврала, что из столицы приказали в порядке эксперимента изменять ежевечерний вид с холма.
— И?
— Они засунули картинку в сканер.
— И!
— Машина поставила превращение мельницы на автомат…
Почему Джульетта настаивала на том, чтобы Оскар покинул трактир именно вечером, он понял слишком поздно.
Не успела лошадь отдалиться от трактира и повернуть за угол, как сразу несколько пар рук вцепились в ее гриву и загубник.
— Стой! Спешивайся и доставай кошелек!
Черные фигуры, окружившие лошадь, ступали неслышно, как бестелесные призраки. Оскар невольно вздрогнул — с мертвых, словно вылепленных из непроницаемой черноты лиц за ним пристально наблюдали вполне живые и даже насмешливые блестящие глаза, отчего фигуры казались еще более жуткими.
