Однажды, когда Эмиен был еще маленьким мальчиком, он случайно запутал рыбацкую сеть. Отец перелез за борт, чтобы исправить его оплошность, запутался в сети и утонул. Тогда Эмиен был слишком мал, чтобы до конца понять, что случилось, но сейчас он был достаточно взрослым, чтобы чувствовать ответственность за тех, кого любил. И вот теперь он сначала подвел сестру, а теперь его ткнули лицом в грязь — а почему, он толком не мог понять. Лежа на берегу Скейновой Границы, Эмиен плакал в последний раз в жизни. Отныне, решил он, он будет видеть только слезы, текущие из глаз других людей.
С этого момента он окружил себя стеной жестокости и эгоизма, и эту крепостную стену уже никто не мог сломать.
Хеарвин наблюдал за ним со скалистого выступа над берегом, и ветер теребил промокшую мантию колдуна, когда тот задумчиво прищурился, глядя на юношу с Имрилл-Канда.
— Ты допустила ошибку, — тихо проговорил он, и хотя Татагрес не было рядом, она уловила его слова. — Боюсь, на сей раз ты нанесла ему слишком глубокую рану. И кто за это заплатит?
Хеарвин подождал, но не услышал ответа Татагрес. Колдун тоже замерз и устал, поэтому больше он не стал раздумывать над этим вопросом.
ИЗ СЕМИ МАТРОСОВ, спасшихся на пинасе после гибели галеаса «Ворон», только четверо добрались до берега Скейновой Границы. Выжившие моряки, а вслед за ними Хеарвин и Татагрес добрались до лощины рядом с глубоким чистым прудом, напились и уснули, чтобы прийти в себя после пережитого.
Эмиен не последовал их примеру. Он нашел место на берегу впадавшего в пруд ручья, где над водой нависали ивы, а вокруг деревьев торчали стебли рогоза. Чистый мелкий ручеек перекатывался через обкатанные камни; Эмиен встал рядом с ним на колени и напился. Вода оказалась слаще, чем в солоноватых источниках Имрилл-Канда, но не доставила ему радости. Под унылые песни болотных дроздов он не спеша искупался, вымыв соль из волос и одежды, и перевязал порез на руке полоской ткани, оторванной от рубашки. Он смертельно устал, его глаза горели и закрывались сами собой, но отдыхать он не мог. Враждебность Татагрес лишила его уверенности в себе, спутала мысли настолько, что они носились кругами, как стая собак, сбитых с толку противоречивыми запахами. Эмиен ничего не понимал в происшедшем и чувствовал лишь горечь и желание вернуться к тяжелой жизни на Имрилл-Канде. Но гибель Таэн навсегда закрыла ему дорогу домой.
Преследуемый неотвязными воспоминаниями о родном острове, на берегу которого он ребенком собирал ракушки, Эмиен кончил накладывать повязку и зубами затянул узел. Порез был неглубокий, но сильно болел, и через ткань вскоре проступили пятнышки крови. Красный цвет напомнил Эмиену о следах, которые его кнут недавно оставлял на спинах матросов. На Имрилл-Канде он чувствовал отвращение к любой жестокости, но на пинасе и не подумал усомниться в правильности своих действий. Даже сейчас он ни о чем не жалел: ведь он лупил матросов не из злости, а для того, чтобы добиться от них беспрекословного подчинения, от которого зависело их общее спасение.
Эмиен прислонился к стволу ивы, потирая перевязанную руку; дрозды над его головой замолчали и перепорхнули на верхние ветки. Эмиен ведь не знал, что Татагрес и без него легко доплыла бы до берега Скейновой Границы. Он не знал, что она так в себе уверена, — но это же не преступление! Он хотел защитить женщину, его поступок был правильным и человечным, в отличие от поступка Татагрес.
На другом берегу заверещала сойка. Эмиен задумчиво провел пальцем по повязке, поняв, что Татагрес не собиралась серьезно ранить его. Порез был неглубоким и не помешал ему плыть. Если верить словам колдуньи, она пырнула его в знак предупреждения, что впредь не потерпит такого. Точно так же делал он, когда пускал в ход кнут, чтобы матросы не ленились. Эмиен вздрогнул и похолодел от внезапной догадки. Что, если Татагрес ранила его, чтобы сделать из него именно того человека, который был ей нужен?
Эмиен взволнованно вскочил на ноги, и коричневые болотные дрозды испуганно умчались прочь, громко хлопая крыльями. Теперь, когда их крики смолкли, стало лучше слышно журчание ручья, но юноша не обращал внимания на успокаивающие звуки: в его ушах звучали слова Анскиере, произнесенные в тот день, когда Эмиен в последний раз видел свою сестру живой: «Воды мира глубоки. Прокладывай курс осторожно, сын Марла!» Страж штормов произнес это так уверенно, как будто заранее знал, как сложится жизнь Эмиена.
Но самодовольно-покровительственный тон всегда раздражал Эмиена; вот и сейчас он почувствовал жгучий гнев и пнул лежащий на берегу камень, послав его в ручей. Раздался плеск, в воде замелькали мелкие рыбешки, но юноша ничего не замечал: перед его глазами стояло лицо волшебника. Ивы склонялись под ветерком, гладя плечи Эмиена, и ему показалось, что он запутался в сетях судьбы, которой никогда бы себе не пожелал. Чувствуя, что вот-вот потеряет самообладание, Эмиен развернулся и напролом, через кусты, побежал к морю.
Залитый солнечным светом берег был словно засыпан снегом — но на самом деле то были осколки мелких ракушек. Вид открытого моря успокоил Эмиена, он пошел вдоль линии прибоя, высматривая гладкие камни размером с кулак, которыми обычно пользовался при охоте на кроликов. На лугах Скейновой Границы росла густая трава; юноша уже видел там кроличий помет и решил, что этих зверюшек здесь должно быть много, причем жирных. Если найти хорошую засидку, их будет не трудно добыть. На Имрилл-Канде охота на кроликов была его любимым способом уйти от бесконечного будничного труда, от неблагодарной доли, которая доставалась в удел беднякам. Нет, все-таки хорошо, что он покинул родину, просто ему надо побыть наедине с самим собой, чтобы найти в жизни новую цель.
Татагрес заставила его усомниться, правильно ли он поступил, когда принес ей клятву верности на борту «Ворона». Конечно, на Скейновой Границе он был всецело в ее власти, но Свободных островов было больше, чем людей на Имрилл-Канде, а за этими островами лежала огромная империя. Эмиен решил научиться у своей хозяйки всему, что ему сможет пригодиться в большом мире, а потом оставить ее. С помощью Татагрес или без нее он заставит Анскиере заплатить за смерть сестры!
Эмиен подобрал пестрый камень и перебросил его с руки на руку, определяя вес. Его клятва не требовала забыть обо всем на свете. Ничто не мешало ему участвовать в игре Татагрес, преследуя при том собственные цели. Эмиен сунул камень в карман и тряхнул головой, прогоняя тоску по родному рыбацкому поселку.
В закатном свете скалы Скейновой Границы блестели, как кованая бронза, а в лесу, по которому бежал Эмиен, трудно было понять, где кончаются тени и начинаются кусты. Споткнувшись о кочку, он с трудом удержался на ногах и тут же поспешил дальше: ему нужно было вернуться к Татагрес до темноты. Он задержался в холмах дольше, чем собирался, но время не было потрачено зря: на его поясе висели два кролика. Эмиен потрогал единственный оставшийся у него в кармане камень, жалея, что день так быстро подошел к концу. Два кролика вряд ли утолят голод семерых едоков, но еще меньше проку от них будет, если он не доберется до низин раньше, чем опустится ночь.
