святынь, но внезапно его залил лунный свет. Он добрался до тропинки, и в конце ее, должно быть, была священная земля. По крайней мере, так он молился. От бега у него болел бок, а в голове гудело от удара о колено зверя, но, когда существо прорвалось сквозь деревья и оказалось на тропинке в нескольких секундах позади, Рен нашел в себе еще немного энергии и побежал быстрее.
Древний колокол позвал его, волнуемый легким ветерком, но то же самое сделал и зверь у него за спиной. Вдоль тропинки стояли покрытые мхом каменные фонари, ожидаемо не горевшие, и, когда облако снова скрыло лунный свет, Рен заметил ворота тории[5] в конце священной тропы сандо. Это были небольшие ворота, когда-то выкрашенные в красный цвет, а теперь частично прогнившие, с наполовину прогрызенной временем верхней балкой, но сердце Рена затрепетало от надежды. Он вбежал под арку за секунду до того, как чудовище замахнулось на него когтистой лапой. Рен вошел на территорию святилища, по большей части невредимый, но нуэ врезался в открытое пространство тории, и ему было отказано во входе. Это была священная земля; туда не допускалась ни одна развращенная душа.
Руки Рена упали на колени, пока он попытался восстановить дыхание, находя утешение в безопасности. Нуэ были недостаточно сильны, чтобы пробить проход через тории, даже такие старые и ветхие, как эти, даже если земля, о которой идет речь, принадлежала заброшенному святилищу, покрытому сорняками и мхом. Единственное здание святилища, размером едва ли больше сарая, все еще стояло, но большая часть дзиндзя давным-давно обрушилась. Когда в окрестностях леса начались нападения, люди позвали священника, чтобы он заново освятил святилище, думая, что ками леса защитит их, если ему снова будут должным образом поклоняться. Но священник был не из Ясеки, и его жизнь закончилась в желудке зверя. Последнюю часть Рен понял только тогда, когда убежал от нуэ.
Зверь яростно бился о невидимый барьер, пробивая головой священную защиту и цепляясь когтями за столбы тории. Рену нужно было позаботиться о нем, иначе он снова убил бы, и тогда, кто знает, насколько сильнее он мог бы стать или чью душу он мог бы развратить. Правда, его возможности были ограничены, но здесь должно было быть то, что юноша мог бы использовать.
Сокровищем синтай[6], где находился ками, мог быть меч, но, видя состояние святилища, Рен предположил, что он проржавел и не может быть использован. Колокол, висящий над единственной ступенькой хондэна[7], мог отпугнуть зверя, но не навредить ему, и юноша не представлял себе, как сможет задушить такое свирепое существо веревкой от колокола. Было только одно средство, которое он мог использовать, но Рен предпочел бы этого не делать, потому что это вызвало бы ярость старого Осаму, а гнева верховного жреца охотник боялся даже больше, чем гнева нуэ.
Раздался треск, сопровождаемый скрежетом, а затем долгий, жалобный звук раскалывающегося дерева. Рен не мог в это поверить, но, благодаря невероятной жестокости, ёкай вонзил свои когти в правый столб тории и разламывал его пополам.
— Черт, — прошептал Рен. Нуэ не должен был быть таким сильным. Выбор сделан за меня, и к черту Осаму, подумал он.
— Я смиренно молюсь хранительнице этой святыни и взываю к тебе от всего сердца, — продекламировал Рен, отступая на центральную дорожку, ведущую к небольшому зданию. — В это трудное время я умоляю тебя соблюдать наш уговор. — С этими словами Рен опустился на колени перед каменным пьедесталом, повернувшись спиной к ёкаю.
Статуя львицы-собаки, хранительницы, покоящаяся на пьедестале, смотрела на свирепствующего у тории ёкая, ее пасть была открыта в знак обещания мести любому, кто осквернит священную землю, находящуюся под ее защитой. После стольких лет отсутствия надлежащего ухода ее тело было скорее зеленым, чем серым, и Рен надеялся, что все еще сможет вызвать хранительницу через этого посредника.
— Я предлагаю тебе свою молитву и эту кровь. — Он прикусил большой палец, увеличивая предыдущий порез, чтобы привлечь больше крови, и начал обводить восемь штрихов иероглифа, вырезанного на пьедестале. Тории внезапно рухнули с громким треском дерева и пыли, а зверь зарычал от удовольствия, войдя в святилище. Затем Рен заговорил более настойчиво. — Защити меня, дух-хранительница, и помоги мне очистить эти леса от скверны!
Иероглиф дважды вспыхнул красным, когда камень выпил кровь, и зазвенел колокол хондэна. Рычание нуэ, который был уже на полпути к вершине, стало более агрессивным и низким. Зверь посмотрел на Рена, затем на статую, колеблясь. Рен прижался спиной к пьедесталу и почувствовал, как тот завибрировал, а затем и вся земля.
Обезьянья морда зарычала, когда камень статуи начал трескаться и отслаиваться. Когда Рен поднял глаза, хранительница взорвалась, разбрасывая куски камня во все стороны и окутывая молодого человека облаком пыли.
Лай прорезал ночь, нуэ затих, и хранительница выпрыгнула из облака. Огромная, как лошадь, львица-собака приземлилась между Реном и ёкаем, пристыдив того своими размерами и последовавшим за этим ревом. Ее шерсть была песочного цвета, хотя кудрявая грива и хвост сияли ярко-оранжевым, словно золотое восходящее солнце, даже посреди ночи. Рен не мог этого видеть, но знал, что хранительница скалит изогнутые клыки на своего врага. Не для того, чтобы отпугнуть его, нет — нуэ осквернил святыню, и прощения ему не будет. Она делала это потому, что была зла.
В течение нескольких секунд ни один из зверей не двигался, довольствуясь рычанием. Затем нуэ совершил ошибку, оглянувшись через плечо. В следующую секунду хранительница оказалась рядом, и святилище превратилось в поле битвы клыков, когтей и звериной ярости. Они катались и били друг друга по очереди, но когти нуэ не могли пробить кожу хранительницы, в то время как львица-собака с каждым ударом забирала коричневую кровь. Ёкай попытался убежать, но хранительница наступила ему на спину и пригвоздила к земле.
— Берегись его… — крикнул Рен за мгновение до того, как пасть львицы-собаки сомкнулась на змеином хвосте, который она оторвала от тела, вывернув шею. — Не обращай внимания.
Хранительница выплюнула змею к ногам Рена, и та несколько раз перевернулась, мертвая. Нуэ взвизгнул. Это прозвучало как мольба, но хранительница не послушала, даже когда ёкай перевернулся на спину в знак покорности. Львица-собака взмахнула своей огромной лапой и разрубила морду существа пополам, а затем клыками перерезала горло нуэ. Конечности ёкая отлетели в сторону. Теперь Рен мог не бояться нуэ, пока, по крайней мере.
Львица-собака обернулась, с ее клыков капала кровь, она рычала. Рен все еще сидел, прислонившись к бесполезному теперь пьедесталу.
