прищурился Сдобыш. – А ты хоть одно доброе слово нам сказал? Хоть раз совета или разрешения спросил? Нам почёт важен.
– Почтение и угощение, – кивнул Бульк.
– По полнолуниям! – проскрипел Лесовичок.
Аркадий Артёмович сообразил – а ведь это переговоры по сделке. Исключительные в своём роде, но всё-таки. А это была его стихия!
– У меня появилась идея! – сказал он и обратился к водяному: – Значит так, тебе сделаем озерцо и зарыбим.
– Да что ты говоришь? А будет там камыш?
– Раз нужен – будет! – пообещал Золотов и повернулся к полевику.
– Огорожу часть газона, посажу, что пожелаешь, живи и радуйся!
– Подсолнухи очень уважаю, – всхлипнул растроганный полевик.
– Так и запишем! – хлопнул в ладоши Золотов. – С тобой сложнее, – сказал он лешему. – Лесок я посажу, но вырастет-то он лет через двадцать-тридцать…
– Да разве это время? – усмехнулся Лесовичок. Мне бы дупло, там в спячке три десятка лет минут как летняя ночь.
– Дупло организую, – пообещал Аркадий Артёмович и обратился к Сдобышу: – Чердак – в твоём распоряжении, – и, вовремя вспомнив наставления Остапа, добавил: – …хозяин.
Довольный Сдобыш гордо кивнул.
– Но есть и у меня к вам просьба… – продолжил Аркадий Артёмович и, подозвав существ поближе, тихо изложил им нехитрый план. Сдобыш, Лесовичок, Поле и Бульк закивали – затея пришлась им по вкусу.
С той ночи в особняке воцарились порядок и покой. К Аркадию Артёмовичу снова зачастили гости. Для каждого находилось что-то приятное. Грибники удивлялись, сколько в молодом лесу белых грибов – и ни одного червивого. Рыбаки играючи выуживали из маленького озерца крупных рыб. Семечки с новенького поля оказались такими вкусными, что Золотов даже зарегистрировал собственную торговую марку. А в самом доме царила такая приятная атмосфера, что отказать в чём-то хозяину язык не поворачивался. Так и подписывались самые непростые договоры, так и заключались самые выгодные сделки.
А редких несговорчивых ночами навещал Сдобыш и корил упрямцев:
– Небожеский процент ты требуешь. Не к добру это!
После такого каждый становился покладистей. А Золотов с загадочной улыбкой ставил в углу кухни блюдечко с молоком.
Не забыл Аркадий Артёмович и Остапа. Специально для него построил у леса домик: с тёплым туалетом и мягким матрасом. А всем любопытным объяснял:
– Это мой личный менеджер по соблюдению традиций!
С его лёгкой руки в определённых кругах на эту должность появилась мода. Так и повстречал Золотов в гостях у одного из партнёров знакомую экстрасенсшу.
– Менеджер по соблюдению традиций, – представилась она с улыбкой.
– Ну, – подмигнул Аркадий Артёмович, – не повредит!
Ирина Родионова
Вытьянка
Ярик приехал в лес на поиски.
Он ожидал увидеть у самой кромки этакого типичного старичка-грибничка: белая густая борода с застрявшими веточками и сухими листьями, мудрые глаза, плетеная корзинка в скрюченной руке… Незнакомый же мужик на самом деле оказался до того неприятным, что Ярику захотелось развернуться, купить билет на первую электричку и вернуться домой.
Бессмысленно, мать даже в подъезд не пустит. В квартире у Ярика, в пропахших корвалолом и дешевым вином комнатах, вместе с матерью, отцом и старшим братом теперь жило огромное чувство вины. Здоровое такое, со свернутой головой, чтобы потолок насквозь не пробить. Куда бы Ярик не пошёл, везде оно стояло, бестелесное, смотрело слепо, но осуждающе.
– Ты должен, – как заведенная повторяла мать и пялилась в одну точку, будто читала по узору на обоях. Глаза у нее становились пустые и прозрачные. – Должен.
Ярик много чего хотел ей сказать: что они-то, родители, никому и ничего не должны, а он, который и не помнит-то никакую бабушку, теперь оказался неизвестно почему в долгах, да и вообще, с чего бы… Ладно. Говорить прозрачноглазой матери он ничего не стал, у самого Ярика на споры давно не было сил, а поэтому лишь собрал походный рюкзак, как смог, дозвонился в далекую деревню и заказал билеты на поезд.
– Василий, – представился мужик и протянул костлявую худую руку.
– А отчество?..
– Просто Василий.
Ярик не выдержал, сморщился. Василий широко улыбнулся беззубым ртом – нет, какие-то воспоминания о зубах у него остались, жёлтые и гниловатые, но было их так мало, что Ярик предпочёл и вовсе не замечать. Дареному поисковику… Ладно. Ввязался, теперь придётся терпеть.
Старый, долговязый, на три головы выше Ярика, ненатуральный весь какой-то, словно леший с ближайшей опушки, мужик до кучи был ещё и болезненно костлявым – стоял, привалившись плечом к забору из горбыля, и серолицестью своей напоминал одну из многих досок, из которой за многие годы дождями вымыло всю жизнь. Ещё и косил сразу двумя глазами, сходились они почти на переносице. То ли штормовка, то ли камуфляжная олимпийка на мужике, спортивные штаны, хлюпающие кеды с перекрученными шнурками, напоминающими земляных червей – увидишь такого за магазином с сигаретой в уцелевших зубах и обойдешь стороной, только бы перегаром не напиться. А он стоит и улыбается, как ни в чем не бывало, покачивается в ослепительном солнечном свете.
– Лукошко взял? – спросил Василий, прищурившись с ехидцей.
Ярик замешкался:
– А надо было?..
– А то! – меленько так, дробно расхохотался Василий, и Ярик отчетливо увидел в его распухшем лице всех местных алкашей и бомжей, шагнул даже назад. Говорил же матери, что чушь это – якобы лучше всех этот Василий натаскан, нюх у него, чуйка, со всей страны съезжаются и забирают его с собой, только бы нашел…
– По карманам напихаю, если надо будет, – Ярик насупился. Он не любил такого смеха, не любил запах, что шибал в нос за несколько метров, ненавидел мутную красноту в глазах, да и вообще, что он делает в этой богом забытой деревне, жили всей семьёй почти двадцать лет, не вспоминая, и не думали бы…
– Обиделся! Ты зря, я ж не со зла. Редко людей вижу настоящих, не нас, деревенских… Ладно. Ну, топаем, – Василий похлопал себя по карманам, нашел протертую, словно бы многолетнюю пачку сигарет, отсыревший коробок и кое-как закурил. Окружившая его мошкара, что нахально вилась тёмным облаком даже под солнцем, чуть отступила.
– Прямо сразу пойдем?.. – Ярику хотелось отдохнуть с дороги. Полежать на печи, или где там спят в этой деревушке, полати там, сундуки; вымыться в баньке по-чёрному (она единственная казалась смыслом тащиться в такую даль), похрустеть огурцами с грядки, сбегать на речку… Да и потом, у Василия ни палатки, ни сумки с собой – ничего, кроме штормовки этой грязной и взгляда дикого, хмельного.
– А чего ждать-то? Ты же за бабкой приехал, так и пошли за ней. Заждалась, поди.
И, не слушая больше ничего, Василий круто
