и почувствовал, как вспыхнули щеки. Будто тепло от костра дотянулось до его носа, но нет, это чувство шло изнутри.
Василий улыбнулся ему с прежней теплотой:
– Да знать бы, – он поскреб ногтями спутанные волосы, потер глаза, зевнул до щелчка в челюсти. – Не помню. Не вороши.
Лес подхватил из ниоткуда взявшийся порыв ветра, завыл, дунул мелким песком в лицо, и Ярик зажмурился. Василий помолчал, словно нащупывая разгадку в собственных же словах.
– Тут вечно кто-то, да пропадет. Одни бабки и алкаши остались, господи, прости. Или внуков им привезут, мал мала меньше, те с удочками, с лукошками, гля – нет никого. Ну, деревенские все под ружье, и пошли искать, помощи-то ждать неоткуда. И я глаза продрал, выпил, для скорости, и со всеми в шаг. Живых, правда ни разу не находил.
И Ярик, и обступившие их деревья молчали, вслушивались – впервые за весь день Василий говорил так, что не хотелось забывать. Ярик потянул на себя влажную прохладную травинку, сунул в зубы – от тушенки на зубах остался липкий привкус, хотелось отбить его. Хотелось, чтобы ночь эта длилась без конца.
– А потом сам пойдешь в малинник ли, за подосиновичком, слышу – кричит. Воет, жуть прямо. Петляет, водит кругом, за деревом мелькает, думаю, опять кто-то заплутал. Подойду – нет никого. Из-за спины зовет. Мечусь, думаю, хана – белочка, допился, дурачок деревенский. В первый раз решил, что в город поеду, кодироваться, там Надька живет, как отшепчет, так и… Ну, а потом гля: под ногами ветошь какая-то, пёстрая. Разгреб палкой, ковырнул, а там косточки. Не коровьи, человеческие, видно же, черепушка там… Ну, участковый, бобик из области, собрали все, увезли. Я в лес – ни ногой. Жутко. А потом пошел. Снова зовет. Ну и…
Ярик чувствовал, как остывает прогретая за день земля у него под спиной. Как воздух, что пьется легко и свободно, прорастает травами и холодом, как бежит по щеке муравей или ещё какая букашка, как гудят в ботинках раздутые ноги. Голос Василия, спокойный, вкрадчивый, убаюкивал.
Слетело с этого голоса все будничное, наживное, осталась лишь суть. Василий, поняв, что кости мертвецов зовут его своей унылой песней, купил в военторге нож, разжился спичками, насушил сухарей на верёвке и теперь уже серьёзно пошел на поиски. Кости он приносил в деревню мешками – участковый ругался, что все в одно свалено, как потом разбирать, даже прижал Василия немного, мол, маньяк ты, а теперь жертв мне носишь. Да только всем было очевидно, что никакие это не жертвы – это старики, что мечтали о жареной картошке с белыми грибочками, а нашли в итоге только собственную смерть.
– Ребятишки приезжали, поисковики, солдатиков с той войны еще копают. Я к ним. Те, ну, павшие там, тихо поют, горько, чувствуют, что не ждет их никто. Не ищет. Я помогал, если неглубоко закопанные. Те, кто под землей давно, не поют, не слышу их. Добровольцы там, видал, в жилетах рыжих? Тоже к ним ходил, они хохочут, мол, колдун. А если только-только кто помер, он громко зовет, он кричит, я и иду. Стали с уважением на меня смотреть.
Голос его налился гордостью за себя – не просто алкаш какой, безработный, бессемейный, а людям помогает. Ярик слабо улыбнулся – Василий нравился ему этим человеческим, простодушным все больше и больше. И ночь эта нравилась, и усталость, и сонливость, что пахла веточкой засушенного чабреца…
– А потом из ребятишек кто-то рассказал, что это вытьянка – не похоронили мужика, например, он как неприкаянная душа и бродит. Плачет, зовет, просит. Только я один отчего-то его слышу, вот и иду. Закапывать их надо, земле предавать, все дела. Они вообще как духи могут, привидения там, настоящие, белые, только я думаю, что фигня это – ну, тень мелькнет, а сколько этих теней в лесу?! А вот песни да. Ты сам слышал. Яся скучает.
Ярик сомневался, не приснились ли ему эти слова о Ясе – усталость, странная горькая песнь в чащобе, уютный костер и широкий душой Василий разморили его, и Ярик уснул, обхватив себя руками. Впервые за долгие дни, месяцы он не думал о бесполезности своей, о никчемности, не комкал подушки, не пялился до утра в потолок. Вокруг шуршало что-то, гремело, цыкало, шумно храпел Василий, костер быстро погас, оставшись только горячей белой золой, а Ярик спал, спал и чуть улыбался во сне.
Ему снилась Яся, снова хмельная, снова бесконечно любящая. Она тянула руки, обнимала, он жался к ее груди и чувствовал под толстой стеганой фуфайкой белые голые ребра.
Проснулся на рассвете от холода, застучал зубами. Трава в росе, сам весь мокрый, а Василий спит, раскинув руки, будто ничего не чувствует. Ярик попрыгал, растер лоб и пальцы, снова запалил слабенький костер – греясь у огня, задремал.
Утро свалилось головной болью. Быстро позавтракали остатками из Ярикова рюкзака, растряслись после сна, нашли в далеких кустах ручей и умылись, Василий илом и грязью растер щеки, потом выскреб мелкие камешки из щетины. Солнце снова начинало припекать. Пошли дальше.
Василий вновь завел свой бесконечный рассказ, на этот раз о жене своей, и Ярик снова перестал его слушать. Ему до смерти хотелось увидеть Ясю, пусть призраком, пусть неупокоенной душой. В городе, читая о полтергейстах и игошах, Ярик щекотал себе нервы перед сном, руки покрывались гусиной кожей, по шее бежал холодок, но стоило погасить экран, как вся эта нечисть оставалась исключительно в чужих страшилках. Ярик не верил ни в бога, ни в дьявола.
Но, кажется, в этом лесу, прозрачном и светлом, без буреломов и топких болот, непролазных оврагов и провалов, Ярик готов был поверить в вытьянку. Тем более что Яся, которая молчала всю ночь, будто бы и сама проснулась.
С удивлением в ее тоскливой, на одну ноту, песне Ярик узнал частушки. Вспомнилось, как Яся приносила от соседки баян и, широко расставив ноги, присаживалась на чурбак у сарая. Голоса у нее не было, как и слуха, зато память – всем бабкам на зависть, и Яся без устали сыпала матерными частушками, а окрестные старики, хихикая и краснея щечками, словно молодняк, обступали забор их огорода и делились впечатлениями. Ярик хохотал, носился между грядками и размахивал палкой, а добросердечные бабушки угощали его кто вареным яичком, кто гроздью сладкой белой смородины. В перерывах между частушками Яся склонялась к кружечке и, окончательно утомившись, роняла баян в траву, уходила спать. Ярик тянул тяжеленный баян к калитке, вечер
