встарь, и всем стало не до жалости к нескольким растоптанным цветочкам. Гарри как-то рассказывал, что Джейн якобы видели на пути к Ред-Бич, а недавно я слышал, что одна женщина, очень на нее похожая, примелькалась в ночных клубах по эту сторону от Пернамбуку.
Так что если кто-то из вас содержит цветочно-музыкальный магазин и располагает в ассортименте Паукообразной Орхидеей – берегитесь странной женщины с золотистой кожей и глазами-скарабеями. Вдруг она захочет сыграть с вами в японские шашки го? Очень жаль это говорить, но будьте готовы: она вас обжулит.
1956
Prima Belladonna. Первая публикация в журнале Science Fantasy, декабрь 1956.
Перевод О. Макеевой
Побег
Первым сбой заметил я. За ходом пьесы в тот момент никто из нас особенно пристально не наблюдал. Я растянулся с кроссвордом перед огнем, заботливо поворачивая мясо и раздумывая над вопросом номер 17 по вертикали: «О чем рассказали антикварные часы?» Хелен же подшивала старую нижнюю юбку и поднимала голову только тогда, когда экран занимал третий главный персонаж – крепкий юнец с тяжелым подбородком, 42-дюймовой шеей и басистым голосом. Пьеса «Мои сыновья, мои сыновья» – ночная мелодрама из тех, что Второй канал крутил по четвергам на протяжении всех зимних месяцев, – шла уже почти час. Сдвиг случился где-то в третьей сцене третьего акта, сразу после того, как старик-фермер узнает, что сыновья потеряли к нему всяческое уважение. Пьесу, должно быть, записали целиком на пленку, и получилось весьма забавно, когда за горестными стенаниями старика последовал эпизод пятнадцатиминутной давности, в котором старший сын колотит себя в грудь и взывает к высоким материям. Один инженер где-то только что остался без работы.
– Перепутали бобины, – сказал я Хелен. – Мы это уже видели.
– Неужели? – отозвалась она, поднимая голову. – Я не смотрела. Постучи по телевизору.
– Подожди. Сейчас они начнут извиняться.
Хелен уставилась на экран.
– А по-моему, мы этого не видели. Нет, точно не видели. Успокойся.
Я пожал плечами и вернулся к 17-му вопросу по вертикали, рассеянно выбирая между песочными и водяными часами. На экране тянулась все та же сцена: старик буйствовал над своей репой и в отчаянии призывал Мамочку. В студии, похоже, решили еще раз прокрутить эпизод до конца и сделать вид, что никто ничего не заметил. Тем не менее они уже отстали от собственного графика на пятнадцать минут.
Через десять минут все повторилось.
– Интересно, – протянул я, приподнимаясь. – Они что, ничего не заметили? Не уснули же там все!
– В чем дело? – спросила Хелен, отрываясь от корзинки с рукоделиями. – Что-то не так с телевизором?
– Думал, ты смотришь. Я уже говорил, мы видели этот эпизод раньше. Теперь они прокручивают его в третий раз.
– Да ничего подобного, – уперлась Хелен. – Я совершенно уверена. Ты, наверно, просто зачитался.
– Упаси Господь. – Я уже не отрывал глаз от экрана, ожидая появления смущенного, красного как рак ведущего, который, оторвавшись от сэндвича, пробормочет что-нибудь невнятно-извиняющееся. Не в моих привычках хвататься за телефон при малейшей неточности в метеопрогнозе, но я не сомневался, что в этот раз тысячи телезрителей посчитают своим долгом заблокировать студийный коммутатор на всю ночь. И для любого прыткого шутника с конкурирующей станции такой прокол станет настоящим подарком.
– Ты не против, если я переключусь на другую программу? – спросил я у Хелен. – Посмотрим, нет ли там чего-то еще.
– Не надо. Сейчас самая интересная часть. Ты только все испортишь.
– Дорогая, ты ведь все равно не смотришь. Обещаю, я только на секундочку перескочу и сразу же вернусь.
На Пятом канале компания из трех профессоров и какой-то хористки разглядывала римский горшок. Ведущий, этакий оксфордский дон с тихим, вкрадчивым голосом, умничал по поводу сусеков, которые надо бы поскрести. Профессора, похоже, пребывали в замешательстве, а вот девушка вроде бы точно знала, что именно попадает в горшок, но не осмеливалась озвучить свою мысль.
На Девятом канале в студии много смеялись и какая-то толстуха в шляпе-колесе принимала приз – спортивный автомобиль. Женщина нервно прятала лицо от телевизионной камеры и угрюмо поглядывала на машину. Ведущий открыл перед ней дверцу, и я уже ждал, попытается ли она забраться на сиденье, когда снова вмешалась Хелен:
– Гарри, не будь жадиной. Ты же просто развлекаешься.
Я переключился на Второй канал. Там шла все та же сцена, только теперь она приближалась к концу.
– А теперь смотри, – сказал я Хелен. Обычно до нее доходит только с третьего раза. – И отложи свое шитье, оно действует мне на нервы. Господи, я уже знаю все это наизусть!
– Ш-ш-ш! – отозвалась Хелен. – Ты можешь помолчать?
Я закурил сигарету и улегся поудобнее, ожидая дальнейшего развития событий. Крепко же им придется извиняться! Два холостых прогона по 100 фунтов стерлингов за минуту выльются в приличную кучу дублонов.
Сцена завершалась – старик уперся хмурым взглядом в собственные сапоги, надвигались сумерки и… мы вернулись к тому, откуда начинали.
– Фантастика! – сказал я, поднимаясь, чтобы смести снежок с экрана. – Невероятно.
– Вот уж не знала, что тебе такое по душе, – спокойно заметила Хелен. – А ведь раньше не нравилось. – Она взглянула мельком на экран и снова занялась своей юбкой.
Я посмотрел на нее настороженно. Миллион лет назад я бы, наверно, вырвался с завываниями из пещеры и бросился под ближайшего динозавра. Опасностей, окружающих неустрашимого супруга, с тех пор не убавилось.
– Дорогая, – терпеливо, стараясь сдержать раздражение и не сорваться на крик, объяснил я, – на случай, если ты не заметила, они уже в четвертый раз повторяют одну и ту же сцену.
– В четвертый раз? – недоверчиво повторила Хелен. – Они ее повторяют?
Я уже представлял студию, заполненную ведущими и техниками, потерявшими сознание у своих микрофонов и ламп и не замечающими, что автоматическая камера снова и снова запускает одну и ту же бобину. Жутковато, но маловероятно. Ведь кроме них есть еще критики, агенты, спонсоры и, что непростительно, сам драматург, которые взвешивают каждое слово и каждую минуту в своих собственных денежках. После завтрашних заголовков им всем будет что сказать.
– Сядь и перестань дергаться, – сказала Хелен. – Ты что, свою игрушку потерял?
Я пошарил вокруг подушек и провел ладонью по ковру под софой.
– Сигарета. Должно быть, бросил в камин. Не мог же я ее выронить.
Я повернулся к телевизору и переключился на викторину с призами, отметив время, 9:03, чтобы успеть вернуться на Второй канал в 9:15. Надо же услышать их объяснения.
– Тебе же вроде бы понравилась пьеса, – сказала Хелен. – Почему переключил?
Я бросил на нее взгляд,
