меня внутри дрогнуло — узнал я этот взгляд. Так смотрел на меня в восемьдесят восьмом году в одной из деревень под Сибирцево старый председатель сельсовета, тоже бородатый, тоже с правом говорить с генералом по существу.
— Игнат Андреевич, — сказал я. — Школа для девочек — дело хорошее. Я вернусь в Хабаровск и узнаю, в чём задержка. Если в деньгах — найду деньги. Если в учительнице — найду учительницу. Если в здании — посмотрим, что можно сделать. Дайте мне две недели.
Нагульный кивнул. Не «спасибо», не «премного благодарны» — просто кивнул, как принимают деловое обещание от равного. И сказал:
— Хорошо.
На этом, по всему, закончилась наша церемония. Чубарь кашлянул деликатно — мол, пора дальше — и мы пошли по станице.
Станица оказалась обыкновенной казачьей: широкая улица, дома в один порядок, у каждого — палисадник, у каждого — баня сзади, у каждого — амбар, погреб, телега под навесом. У некоторых — флаг с перекрещенными шашками над крылечком. Дворы чистые, скот в загонах, лошади в табуне за станицей. По улице бегали дети — несколько мальчишек, в косоворотках, босиком, играли в какую-то игру с камешками. Завидев меня — остановились, замерли, проводили глазами. Я улыбнулся одному из них — мальчишка лет восьми, рыжий, веснушчатый, очень похож на Артемия в детстве, я подумал. Мальчик не улыбнулся в ответ, только смотрел.
Я зашёл в одну избу — попросил Чубаря выбрать наугад, без подготовки. Он привёл меня в дом некоего Ивана Кузьмича Лопаткина — пожилого казака, во дворе у которого как раз чинили телегу. Лопаткин, увидев генеральский китель, выронил молоток и вытянулся. Я ему успокоительно махнул рукой — продолжайте, голубчик. Он покосился на жену, которая выглянула из сеней с белым полотенцем в руках, и неуверенно продолжил. Я с ним поговорил минут десять — про урожай, про лошадей, про службу его старшего сына, который сейчас в Никольск-Уссурийском в сводном казачьем полку.
— Сын как пишет, всё ли ладно у него?
— Пишет, ваше высокопревосходительство, что служба тяжёлая. Прошлой зимой простудился, болел. Нынче, говорит, лучше. Жалованье получает исправно, благодарим.
— Кормят хорошо?
Лопаткин помедлил.
— Да как сказать, ваше высокопревосходительство. По-разному. То каша одна, то каша с мясом. Сыновьям нашим говорят — терпите, служба казачья.
— А офицеры?
— Офицеры, простите, ваше высокопревосходительство, разные. Командир сотни — добрый, душевный, имени правда не помню. Вахмистр — крут. Бьёт за провинности. Сын писал — раз ему по щеке съездили, что неправильно ремень подтянул.
Я кивнул. Не сказал ничего. У меня внутри щёлкнуло — это, голубчик, к завтрашнему. Я завтра в Благовещенске у Грибского и Зарубина об этом спрошу. Не возмущусь — но запомню. Это запас.
Вышли мы от Лопаткина с лёгким, чуть вязким сердцем. Чубарь смотрел в землю — он, я понял, сообразил, что я зашёл наугад и узнал, что у них в строевой части делается то, чего бы не следовало. Он, как атаман, за своих казаков отвечал и за свою станицу отвечал, и он сейчас был не в лучшем положении. Я ему сказал ровно:
— Лука Тарасович. Не переживайте. Я не за тем приехал, чтобы найти у вас непорядок. Я за тем, чтобы посмотреть, как у вас живётся. Я узнал, что у вас живётся обыкновенно, как у всех. Хорошо.
— Спасибо, ваше высокопревосходительство.
Голос у него стал чуть мягче. Он понял, что я не буду делать выводов.
Мы дошли до конца станицы, постояли на круче над Амуром. Вид оттуда открывался — широкий, синий, с белыми полосками тумана над водой, с тёмной полосой китайского берега на той стороне. Чубарь долго молчал, потом сказал:
— Ваше высокопревосходительство. Простите за прямоту. У нас в станице, как и в других по Амуру, все слышали про беспорядки в Чжили. Все ждут: что-то будет?
Я посмотрел на него. Он смотрел на тот берег.
— Лука Тарасович. Я вам отвечу прямо: пока не знаю. Но если будет — вас, казаков, поставят первыми. Это вы и сами понимаете. Я делаю всё, что могу, чтобы и поставить вас правильно, и снабдить, и не бросить. Это могу обещать. Большего обещать не могу.
— Спасибо, ваше высокопревосходительство.
Он наклонил голову. Это, я понял, было всё, что он от меня ждал. Не лозунгов, не «Россия победит», не «китайцу мы хвост покрутим» — а одной простой человеческой фразы: я постараюсь не бросить вас. И чтобы это сказал человек, который мог это сказать с весом. Я вот сегодня ему такой фразой и заплатил за всё.
Мы вернулись на пристань. Я поднялся на пароход. Чубарь стоял на берегу, пока пароход не убрал трап. Когда мы стали отчаливать утром следующего дня, я его на пристани уже не видел — видимо, дела не позволили снова приходить. Но я через полчаса хода вспомнил о нём и подумал: вот, Сергей Михайлович. Вот тебе ещё одно лицо. Ещё один человек, за которого ты теперь отвечаешь. Ещё один Лопаткин, отец казака в Никольск-Уссурийском, который терпит вахмистра за неправильно подтянутый ремень. Ещё одна школа для девочек, которой нет. Ещё одна станица из ста, какие у тебя по краю. Бережёшь их? Береги, голубчик. Ради них ты тут.
Утром четверга мы пошли дальше — вверх по Амуру, к Благовещенску. Шли двое суток с одной ночёвкой, на этот раз — у пристани Михайло-Семёновской, поменьше Покровки, на левом берегу. Там я не сходил — было поздно, шли уже в темноте, остановились на час за дровами и пошли дальше. Я только постоял на палубе, посмотрел на огни в окнах — две дюжины их, не больше, тонкая россыпь желтых огоньков, как вышивка на чёрном бархате. И где-то там в этих огоньках жила ещё одна станица, ещё один атаман, ещё один Игнат Андреевич с просьбой о школе или о фельдшере или о новом колодце. Я ушёл в каюту.
Дни на пароходе проходили медленно, по-хорошему медленно. Я с Будбергом за это время успел обстоятельно поговорить о Никольск-Уссурийском — он мне рассказал про гарнизон, про офицеров, про настроение нижних чинов, которое было, по его сведениям, средним: служба тяжёлая, начальство несправедливое, по углам ропщут, до бунта не доходит, потому что некому возглавить. Я записал. Будберг говорил толково, без украшательства, и видно было, что он этих людей знает, и что он их в массе своей жалеет. Это была хорошая новость. Это был
