каким я его про себя представлял по докладам — невысокий, плотный, шея в воротнике как у быка, лицо умное и грубоватое, глаза внимательные. На груди — две колодки. Я ему отдал честь персонально, кивком, и он ответил — коротко, по-уставному, без единого лишнего движения.
— Господа, — сказал я. — Спасибо, что приветствуете. Я в Благовещенске буду три дня. График такой: сегодня — отдых после дороги. Завтра — у Константина Николаевича для совещания и деловой беседы; затем осмотр гарнизона и береговых батарей с Михаилом Ивановичем. Послезавтра — городское общество, встреча с купечеством, посещение лазарета и собора. На третий день — обратно в Хабаровск. Никаких парадов, никаких торжественных обедов. Никого специально не задерживайте. Договорились?
Все кивнули. Грибский кивнул последним и чуть медленнее остальных. Я этот его кивок отметил.
Дом Грибского — генерал-губернаторский по форме, не его частный — стоял на главной улице Благовещенска, недалеко от пристани. Дом был хороший, просторный, двухэтажный, оштукатуренный, с балконом на Амур. Меня поместили на втором этаже, в гостевых комнатах, — кабинет, спальня, маленькая гостиная, отдельная комната для Артемия. Свите Грибский выделил соседние комнаты — Северцову и Будбергу по отдельной, Гордиенке с конями отдали место в каретном сарае.
Я с дороги вымылся, переоделся в простой сюртук без аксельбантов и сел у окна. С балкона второго этажа Амур был виден весь — широкая, мутная, серо-жёлтая в полуденном солнце, с тёмной чёрточкой китайского берега вдали. На том берегу, я видел, шевелилось — какие-то фигурки, лодки у воды, чуть выше — низкие домики Сахаляна. Вот, подумал, тот самый берег. Через сорок три дня оттуда полетят снаряды. Сейчас он мирный, обыкновенный, как и тысячу других мест на Амуре.
К обеду пришёл Артемий, доложил, что Константин Николаевич приглашает на семейный ужин в восемь часов вечера. Я согласился — отказываться было нельзя, обидится. И в восемь вечера — после двухчасового сна, который оказался нужнее, чем я думал, — я спустился вниз.
Жена Грибского — Мария Аркадьевна, лет под пятьдесят, полная, с двойным подбородком, в тёмно-синем платье с белым воротником — встретила меня в гостиной с такой светской учтивостью, какая бывает у людей, тридцать лет проработавших на разных гарнизонах в качестве жены военного. У них дочь, тоже Мария, — двадцати трёх лет, незамужняя, тихая, с серыми глазами в мать. Сын — поручик Константин Константинович, служит в Петербурге в гвардейской артиллерии, не приехал. За столом нас было пятеро — я, Грибский, Мария Аркадьевна, дочь Мария и Северцов, которого я взял с собой. Будберга оставил отдыхать. Грибский, кажется, ожидал, что я приду один — ну так пусть привыкает.
Ужин шёл ровно, без всякой остроты. Подавали — щи, ростбиф с гарниром из жареной картошки, на десерт — варенье из брусники с белым хлебом. Вино — тонкое, красное, кажется, бордоское. Я не пил — из-за Кречетова, я ему обещал на ближайшие два месяца — попросил себе клюквенного морсу. Грибский удивился, но настаивать не стал.
Разговор шёл — о Петербурге (где Мария Аркадьевна не была три года и тосковала), о новом железнодорожном мосте через Зею (строился), о здоровье государя императора (по слухам). Грибский с женой ожидали от меня каких-то служебных тем — это я видел по тому, как они оба чуть подавались вперёд, когда я открывал рот. Я тем не сказал ни одной. Я говорил о книгах, о хабаровском музее, о ходе строительства Восточного института во Владивостоке, о письме от профессора Позднеева. Это, я знал, должно было Грибского, в общем, успокоить — раз приамурский генерал-губернатор за вечер не задал ни одного острого вопроса, значит, серьёзных претензий к военному губернатору Амурской области у него пока нет. И Грибский к концу ужина действительно расслабился — стал говорить чуть свободнее, рассказал какую-то историю про охоту на изюбря в прошлом году, дочь Мария заулыбалась.
Это, по форме, было то, что я хотел. По форме мне нужно было, чтобы Грибский воспринимал меня как уставшего, благожелательного, занятого культурными делами начальника, не лезущего к нему в его область. По существу — мне было нужно завтра в его кабинете провести один разговор, после которого Грибский должен был понять: командующий округом тут с ним, он его не оставит, он его уважает, но он его и контролирует. Это надо было сделать без открытого конфликта.
После ужина я проводил Северцова до его комнаты. У двери остановился.
— Сергей Андреевич. Завтра вы со мной не идёте к Константину Николаевичу. Я с ним поговорю один на один. Будете нужны — вызову.
— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.
— Спокойной ночи.
— Доброго.
Я вернулся в свою комнату. Долго сидел у окна, глядя на Амур. На реке ходили какие-то огоньки — лодки рыбаков, может быть. На том берегу всё было тёмно, ни огонька. Я закрыл окно — комары — лёг.
Утро в Благовещенске было ранним. В шестом часу я уже сидел в кабинете, пил чай, читал перед встречей короткую справку, которую мне ещё в Хабаровске Соломин подготовил по Грибскому: послужной список, отметки в формуляре, последние представления, переписка с Хабаровском за этот год. Грибский служил по справке безупречно — тридцать лет в строю, четыре войны, военный губернатор Амурской области с девяносто седьмого года, любимец нижних чинов в полку, у казаков пользуется уважением как честный администратор. Никаких порочащих сведений. Ничего, что бы я мог использовать в разговоре как зацепку.
Это было хорошо. С таким человеком надо было говорить прямо, без подспудного давления. И, в общем, я к разговору был готов.
В девять я постучал в дверь его кабинета. Грибский встретил меня в полном будничном мундире, с шашкой при бедре. Кабинет у него был большой, с окнами на улицу, с большой картой Амурской области во всю стену, с тяжёлым письменным столом и креслами для посетителей. Видно было — кабинет хозяина области, обустроенный со вкусом и без излишеств.
— Прошу, ваше высокопревосходительство.
— Спасибо, Константин Николаевич.
Я сел в кресло напротив. Он — за стол. Между нами, так получилось, осталась некоторая дистанция — в полтора шага, через стол. Это было правильно: сегодня мы говорили служебно.
Я начал — спокойно, без нажима.
— Константин Николаевич. Я к вам по нескольким вопросам. Первый — о положении на правом берегу Амура.
Грибский подобрался. Это, я понял, был вопрос, к которому он был готов.
— По правому берегу, ваше высокопревосходительство. Положение тревожное.
—
