— монитор по-прежнему был единственным источником света в комнате. В спину мне давили прятавшиеся внутри матраса плотные комки.
Подушка у меня под головой источала аромат женских духов и почти полностью заглушала кофейный запах, который я уловил, когда явился в эту комнату. Я сообразил, что здесь, в тысяча девятьсот девяносто пятом году ещё не выпил ни одной чашки кофе. Мои соседи по комнате недолюбливали этот напиток, предпочитали ему напитки покрепче.
Наташа остановилась в шаге от стола — в линзах её очков отразился украшенный строчками текста, будто орнаментом, экран монитора.
Зайцева выждала, пока я занял удобное положение на кровати, спросила:
— Максим, ты это серьёзно? Пришёл ко мне, чтобы поболтать? Сейчас?
Я кинул — насколько позволила принятая мной расслабленная поза.
Взглянул снизу вверх на Наташины очки (глаз я под ними не увидел) и ответил:
— Я серьёзен, как никогда. Литература — это очень серьёзная тема. Сейчас идеальное время для разговора о ней… я так считаю.
Зайцева подпёрла кулаками бока, расправила плечи.
— Так, Максим… — сказала она.
Я поднял вверх руку с оттопыренным указательным пальцем и произнёс:
— Не поверишь, Наташа, но я всерьёз заинтересовался этой темой. Литературной. После того, как пообещал себе… и тебе в том числе, что напишу книгу — совсем скоро. Я перебирал в памяти все прочитанные и просмотренные в… библиотеке статьи и книги. Вспомнил много чего интересного. Захотел поделиться этим с родственной душой.
Я улыбнулся и заявил:
— Наташа, в этом общежитии и в этом университете ты единственная, кто поймёт мой интерес. Поймёт и разделит его. Разве не так? Все остальные смотрят на литературу с точки зрения потребителей развлекательного контента. Технари, что с них возьмёшь. Меня же интересует взгляд с иной стороны: со стороны создателей историй. Понимаешь?
Зайцева дёрнула плечами — на секунду оголила участок ног над своими коленями.
— Не очень, — призналась она.
Чуть склонила набок голову.
Я улыбнулся. Потому что заметил: Зайцева проглотила брошенный мною крючок.
Градус моего настроение поднялся и по причине того, что время шло — игра безмолвствовала. Штраф за проигноренный мною секс с Улицкой пока не прилетел. Уже не прилетит?
«Могли бы тогда поощрить пятью очками опыта, — подумал я, — раз уж я сделал всё правильно. Зажали…»
Я хмыкнул и вслух сказал:
— Наташа, знаешь, с чем сравнил процесс написания книги небезызвестный нам с тобой Стивен Кинг?
Я снова оттопырил палец.
Зайцева послушно задержала на нём свой взгляд.
Наташин халат снова подпрыгнул и слегка оголил ноги.
— С чем? — спросила Зайцева.
Я улыбнулся и сообщил:
— Кинг сравнил его с телепатией. Догадываешься, почему?
Я посмотрел на линзы очков.
Наташа покачала головой.
— Нет.
— Телепатия — это способность мозга передавать мысли и образы другому мозгу на расстоянии. Улавливаешь мою мысль? Что, по-твоему, делают писатели? Писатели передают свои мысли, чувства и эмоции читателям. Что это, если не телепатия?
Я указал пальцем в сторону стола, на монитор, сказал:
— Сегодня ты написала текст. Чуть позже его прочтут другие люди. Они увидят заложенные тобой в слова мысли и образы. Сделают это у себя дома или в вагоне метро: в другом районе Москвы, в другом городе или даже в другой стране. Но это ещё не всё.
Я буквально почувствовал: в Наташином взгляде растаяла настороженность, сменилась интересом.
— Читатели прочтут твой текст не сегодня и не завтра. Не в тот миг, когда ты его написала. Это значит, что твои мысли преодолеют не только расстояние — они пройдут сквозь время, окажутся в будущем. Найдут адресата и после твоей смерти.
Я развёл руками и заявил:
— Писательство — это сверхспособность. Да. Оно делает тебя, Наташа, сверхчеловеком. Ты влияешь на других людей сквозь расстояние и время. Читатели посмеются и поплачут вместе с тобой. Но не сейчас, а когда твой смех уже стихнет, а слёзы высохнут.
Я заметил на Наташином лице мечтательную улыбку.
Добавил:
— Писательство — это не просто телепатия, это… настоящая магия.
Зайцева покачала головой — светлые пятна-мониторы пробежались по стёклам её очков из стороны в сторону.
— Честно говоря… с этой точки зрения я на свою работу ещё не смотрела, — призналась Наташа.
Она снова поправила очки.
— Зато я об этом много размышлял. Интересовался этой темой. Откопал много чего интересного и познавательного. Поделюсь с тобою добытой информацией. Если хочешь, конечно.
Улыбнулся и тихо спросил:
— Хочешь?
Зайцева кивнула.
— Хочу.
Я взглянул на часы и сказал:
— Тогда присаживайся рядом со мной на стул. Слушай.
* * *
— … Кинг обычно пишет первый черновик за несколько месяцев, — говорил я, — не отвлекается на его редактуру. Спешит, пока история в его голове ещё свежа и не прокисла. Он говорит, что свежесть восприятия истории самим автором очень важна. Когда история тебе нравится, ты заложишь в неё больше эмоций, которые ты прочувствовала вместе с воображаемыми персонажами книги. Пока история жива для тебя — ты оживишь её и для читателей. Она наполнится красками и ароматами, не запахнет плесенью и гнилью скуки. Ведь что такое слова? Слова — это… первичная информация. Помнишь, что сказано в Библии? «Сначала было слово». При работе над книгой все слова принадлежат тебе, писателю. Это ты при помощи слов оживляешь картинки, строишь новый мир.
Я взял с придвинутого к кровати стула чашку с уже остывшим кофе, сделал глоток — смочил горло.
Кофе сладкий, горьковатый. Растворимый.
Я поднял взгляд на сидевшую спиной к столу Зайцеву. Наташины глаза под очками я сейчас почти не видел.
Настольная лампа светила Зайцевой в затылок, прятала её лицо в тени.
Я поёрзал на кровати — уселся поудобнее.
Продолжил:
— Именно поэтому важно с рассказом не затягивать. Редактура и прочие причёсывания текста будут потом. Важно рассказать историю до того, как тебе самой она надоест. Ведь ты всё равно от неё устанешь, рано или поздно. Лучше, чтобы такое случилось ближе к финалу, когда твои персонажи завершат свои дела почти без твоей помощи. К тому времени они заживут своей жизнью. Это Кинг так говорил. Он пишет первый черновик максимально быстро. Как я тебе уже рассказывал. Прячет этот жутко черновой вариант книги в ящик стола на один-два месяца. Чтобы тот отлежался. Чтобы рассказанная тобой в книге история подзабылась. Чтобы ты через время взглянула на неё будто бы со стороны, словно читатель. Только после такой паузы
