отвечайте! Конечно же, с самого знатного семейства.
— Без ротмистра Саблина, вам…
— Аллилуйя! — саркастически воскликнула я. — Господин Победоносцев прозрел! Без своего командира, оказывается, я действительно ни на что не имею права! И где же наш отважный ротмистр? Почему я его не вижу?
— Он болен. Кажется, вы получили от него записку, — ледяным голосом, не предвещавшим ничего хорошего, проговорил обер-прокурор.
— Сговорились? Прелестно. Только мы с вами оба знаем, что болезнь Саблина началась именно тогда, когда он узнал правду обо мне. Константин Петрович, — внезапно растеряв весь свой боевой запал, тихо попросила я. — Ну если меня так боится господин барон, то просто поставьте нового командира. Я даже на Водянова-Сульского согласна, но чтобы без всего этого фарса.
— Ирина Петровна. Этот фарс и все сложности затеяли вы двое со своими романтическими чувствами. Но, в отличие от вас, Юрий Александрович хотя бы не устраивает истерик, хотя его положение намного неприятнее вашего. Допускаю, что просто не в силах. Он действительно болен: потерял голос и лежит дома с воспалённым горлом в горячке.
— То есть как? — опешила я.
— Долгая история. Но это даже хорошо, что вы в таком боевом настроении. Собирайтесь. Мы немедленно едем в дом Саблиных. Софья Константиновна и Александр Григорьевич мне прислали гневное письмо с требованием встречи. Я два дня его игнорировал, но, видимо, пришло время воспользоваться приглашением.
— Зачем нам родители?
— Затем, что их сын грозился отказаться от титула. Причины этого говорить нужно?
— Нет… Кажется, я догадалась… — впав в эмоциональный ступор, промямлила я.
— Значит, и расхлёбывать эту кашу тоже нам вместе придётся. Лишать вас такого “удовольствия” я теперь не намерен. Даю десять минут на сборы!
С этими словами злющий Победоносцев покинул квартиру, оставив меня в полной прострации сползать по стенке на пол. Саблин! Вот дурак! Ну зачем он сразу к родителям попёрся?! Почему со мной не переговорил?! И да, ротмистр явно не предатель…
Отчего-то от последней мысли вдруг захотелось орать от счастья во всё горло. НЕ ПРЕДАТЕЛЬ! А со всеми остальными неприятностями я теперь справлюсь!
30
— Ну что, Ирина Петровна? — сварливо начал Победоносцев, как только я уселась в карету. — Предупреждал же вас, вразумлял, а теперь проблемы снежным комом с горы покатились. Наверное, хотите про вашего разлюбезного Юрия Александровича спросить?
— Очень хочу, — не стала скрывать я.
— Ну так слушайте. Прочитал он про ваше непростое прошлое… Вернее сказать, будущее. Взволновало господина Саблина оно сильно. А уж пояснительная беседа со мной — ещё больше. Признаюсь, я довольно настойчиво отговаривал его от всяких связей с вами, так как не нужно быть провидцем, чтобы неприятности угадать. Но ротмистр всегда отличался крутым нравом и чрезмерной упрямостью. Может, на войне это и хорошо, но в столичной жизни исключительно помехой является.
Хотел он было сразу же к вам направиться для дальнейших объяснений… Ну или ещё чего зачем — тут я не совсем понял. Потом же передумал и поехал к родителям. Как я понял из длинного гневного письма Саблиных, наш бравый ротмистр не нашёл ничего лучше, чем заявить, что намеревается добиться вашей благосклонности не формально, а по-настоящему.
Естественно, никакой поддержки и уж тем более благословения на эту глупость он не получил. Допускаю, что скандал был знатный, ибо все члены семейства Саблиных — люди прямые и достаточно жёсткие в суждениях. В результате Юрий Александрович объявил, что если будет выбор между титулом и вами, то, несомненно, выберет вас. После чего громко хлопнул дверью и убыл в ресторацию поправлять свои расшатанные нервы. Надеюсь, между рюмками коньяка и думать не забывал. Но это уже спрошу, как только снова ротмистр голос обретёт.
— Что у него с горлом?
— Плохо. После цепких пальцев бесноватого городового оно вроде бы восстановилось, но, видимо, не до конца. Обжигающий коньяк в больших количествах способствовал болезни. Так сказал наш лекарь. А Юрий Александрович крепко гулял до самого утра… В результате лопнул некий сосуд и пошла кровь. Её остановили, да только начались воспалительные процессы, сопровождающиеся жаром. Но сегодня уже лучше стало, хотя голос пока и не вернулся.
— Константин Петрович, почему вы мне раньше об этом не сообщили?
— Потому что, госпожа Бесова, это не я пред вами, а вы ответ держать должны, — жёстко ответил Победоносцев. — Это во-первых! Во-вторых, ваши, извините, шашни являются не простыми любовными утехами обывателей, а сопряжены с делами государственной важности! И мне необходимо было доложить самому государю о намечающемся мезальянсе.
Скажу прямо, хотя и опущу некоторые эпитеты, коими был награждён на аудиенции: он был не в восторге. Но я всё же заручился некой поддержкой Его Императорского Величества и теперь готов разговаривать с семейством Саблиных.
— И что же разрешил государь?
— Всё что угодно, но только чтобы ваша тайна не вышла за пределы ведомства и не повлияла на службу. Сам я лгать своим старым друзьям не собираюсь. Ни я, ни они этого не заслуживаем. А вот вам, Ирина Петровна, не помешает посмотреть в глаза отставного генерала и его жены. И выслушать всё, что они думают о вашем непристойном поведении.
— Пусть говорят, — собравшись, как перед решающим матчем, ответила я, чувствуя в груди ледяное спокойствие. — Да! И поведение ни своё, ни Юрия Александровича позорным не считаю. Никаких границ дозволенного мы не переходили. И, извините за прямоту, по углам не обжимались.
— Ну хоть тут сподобились… — вздохнул Победоносцев, тоже прикрутив кран со своими эмоциями. — Ирина Петровна. Прошу вас об одном. Не как ваш начальник, а по-человечески. Попытайтесь не рассорить меня с Саблиными, давнюю дружбу с которыми я искренне ценю.
— Я постараюсь, Константин Петрович. И извините, что причиняю вас серьёзные беспокойства. Поверьте, не со зла. Но иногда чувства рождаются сами по себе, без разрешения врываются в жизнь.
— И это я тоже знаю. К сожалению, не всё зависит исключительно от разума, — неожиданно мягко согласился обер-прокурор. — Хотя… Кем бы мы были без эмоций и душевных порывов? Куклами говорящими, а не людьми.
Квартира родителей Саблина встретила нас напряжённой тишиной. Служанка вежливо приняла верхнюю одежду, после чего мы с Победоносцевым направились в гостиную, где нас и ожидали хозяева.
Софья Константиновна восседала в кресле, словно императрица на троне, и обмахивалась веером, прикрывая им часть лица. Видимо, специально, чтобы скрыть свои эмоции. Александр Григорьевич стоял рядом, положив руку на спинку кресла. Плотно сжатые губы, горделиво задранный подбородок и холодный взгляд толсто намекали о не совсем дружелюбном отношении к гостям.
— И как это понимать, Константин Петрович? — сразу
