же пошёл генерал в атаку. — Что за чертовщина творится у вас?
— Чертовщина, любезный Александр Григорьевич, — спокойно, с лёгкой иронией ответил Победоносцев, — как вы знаете, часть моей службы. Но если вы считаете меня в чём-то виновным, то говорите прямо, без всяких там намёков. Ну не на светском рауте, чай, находимся.
— Извольте! Ваша протеже задурила голову Юрию! Хотя мы договаривались лишь о фальшивой помолвке! Наша семья, понимая важность государственного дела, согласилась на этот фарс. Но наш сын заявил, что хочет видеть госпожу Бесову своей женой! Настоящей! Даже готов от родной семьи отказаться, если не пойдём у него на поводу!
Это ни в какие ворота не лезет! Род Саблиных, насчитывающий не одно поколение достойных и знатных людей, больше не станет терпеть присутствие самозванки-невесты без роду и племени. Особенно в таком качестве! И мы приложим все усилия, чтобы эта, без стыда и совести особа держалась как можно дальше от нашего…
— Стоп! — резко перебила я. — Мне показалось или, какой-то отставной генерал меня сейчас чуть ли не блудницей обозвал? Господин Саблин! Или вы сейчас же немедленно извинитесь за свой поганый язык, или разговор на этом закончен!
— Я говорю то, что думаю! И не смейте обращаться ко мне в таком тоне!
— Ну и я говорю то, что думаю. А тон вы задали первым.
— Дорогой, — неожиданно поддержала меня Софья Константиновна, не убирая веера от лица. — Я должна согласиться с госпожой Бесовой насчёт твоих манер. Прошу не забывать, что наша квартира — это не плац и не казарма. К тому же мы не в бой против врага идём, а пытаемся разобраться в конфликте.
— Извините, Ирина Петровна, — резко преобразился Саблин. — Привычки и серьёзная рана головы, отправившая по здоровью в отставку, иногда мешают мне быть в рамках приличий. Поэтому стараюсь лишний раз в обществе не показываться. Но претензии остаются в силе. Как вы объясните всё случившееся? И да, прошу присаживаться. Думаю, за чашкой чая мы сможем всё обсудить без лишних эмоций.
— Извинения принимаются. В ответ прошу того же, — не стала накалять обстановку и я. — Но ничего объяснять не собираюсь. Не потому, что не хочу, а не могу. Хотя… Вы достойны знать больше, чем положено. Что вам рассказал, Юрий Александрович?
— Толком? Ничего. Сын с горящими от возбуждения глазами явился к нам вечером и объявил, что встретил ту самую единственную женщину, с которой готов провести всю свою жизнь. И, естественно, назвал вашу фамилию. Я слегка…
— Ну не очень-то и “слегка”, - иронично перебила Саблина мужа.
— Пардон. Да, я в приступе гнева сорвался на лишнее. В результате случился серьёзный конфликт, и сын поставил нас с супругой перед выбором: либо мы покорно соглашаемся с вашим присутствием, либо он всё равно поступит по-своему, не оглядываясь на семью. Слышать такое от собственного сына, поверьте, очень горько. А уж то, что он готов променять свой титул на своеобразную барышню, которую знает всего ничего, горше вдвойне.
— Я со стороны увидела всё немного иначе, — наконец-то сложив веер, спокойно, но с нотками грусти в голосе проговорила Софья Константиновна. — Ссора, действительно, была жаркой, переходящей все границы. Но первым категорично заявил об отречении от рода и про лишение наследства именно мой муж. Да, тяжёлая рана, в очередной раз заставила его наговорить лишнего, но Юрий знает об этом недуге. И вместо того, чтобы сгладить конфликт, пошёл в нём ещё дальше.
Это на него не похоже, и сильно меня настораживает. Ирина Петровна, хочется услышать хоть какие-то объяснения от вас, как от первопричины семейной ссоры. И, кстати, я тоже считаю, что Юрию необходима более выгодная партия, а не разорившаяся тамбовская помещица. Положение обязывает. Против вас же, признаться, я не имею сильных предубеждений, поэтому прошу понять мои слова правильно.
— Поведение Юрия Александровича по долгу службы обязан объяснить я, — за меня ответил Победоносцев. — Вы видели состояние сына. Все эти раны были получены им во время одной тайной операции. В подробности вдаваться не имею права, но всё могло закончиться намного трагичнее, если бы не участие Ирины Петровны. Она спасла вашему сыну жизнь. Поэтому не только как человек, питающий к ней симпатию, но и как офицер, хорошо знакомый с Честью, он чрезмерно горячо воспринял негативные слова в адрес госпожи Бесовой.
— Спасибо, за уточнение, — дружелюбно, но без тени улыбки, ответила я. — Теперь всё становиться более или менее понятным. Официально заявляю, что не “дурю голову” Юрию Александровичу. Более того! Я отговаривала его от поспешного принятия решения до ознакомления с некоторыми нюансами моей настоящей жизни.
— Было такое. Подтверждаю, — кивнул обер-прокурор.
— Но, — продолжила я, — беда в том, что ваш сын мне тоже стал небезразличен. Так что если он примет решение быть со мной рядом, то отказываться не собираюсь... Естественно, после соблюдения всех соответствующих обрядов у алтаря. Я приличная девушка, поэтому можете быть уверены в моём поведении.
Что же касается моей знатности и прочего… Бедна по вашим меркам. Тут даже спорить не стану. Но на жизнь мне хватает, так что грех жаловаться. А вот в остальном всё намного сложнее. Бесова я лишь по бумагам, а не по своей истинной родословной.
Кто такая на самом деле? Можете поинтересоваться у государя Александра Третьего. Но, боюсь, он вам не ответит. И это в лучшем случае. Видите, насколько засекречена моя жизнь? Соответствует ли такое простой помещице? Даже господин Победоносцев не знает ничего о моём прошлом.
— К сожалению, это так, — опять поддержал меня Константин Петрович. — Но Его Величество пристально следит за судьбой Ирины Петровны.
— Именно. Поэтому в Золушки меня совсем уж записывать не стоит. Без имён и обтекаемо могу лишь слегка поведать о своих родственниках. Бабушка всю жизнь была при дворце. К её мнению прислушивались в Зимнем. Дедушка по отцовской линии имеет высокие правительственные награды. В отставку ушёл в чине полковника. Про родителей, извините, ничего рассказаывать не стану, но, поверьте, их, раньше срока закончившаяся жизнь, тоже вызывает уважение. Поэтому стыдиться и думать о своей семье хуже, чем о вашей, я не могу. Готова целовать крест, что в моих словах нет ни капли лжи.
После этого я действительно достала свой нательный крестик и поцеловала его, трижды перекрестившись. Мои слова явно произвели впечатление на чету Саблиных. И если отставной генерал находился в лёгком ступоре, то Софья Константиновна, снова прикрывшись разложенным веером, глубоко задумалась.
— Извините, но у нас важное государственное дело, — вставая, неожиданно объявил обер-прокурор. — Только из уважения к вам мы прервали его,
