обзора, а позади в кузове располагался самый настоящий пулемет «максим-3», когда-то в альтернативной реальности стоящий на вооружении советских войск.
«Все в лучших традициях Безумного Макса или более бюджетных постапокалиптических голливудских киношек с Ричардом Нортоном», – фыркнул про себя Денис.
Но мысли о перипетиях советского автопрома на чуждой планете этого далеко не дивного нового мира пришлось засунуть куда подальше, поскольку и Дениса, наконец, обступили потенциальные покупатели. Один толстяк с красным и больным словно после сифилиса носом, прикрытым металлическим щитком на кожаных шнурках, и с выцветшими на солнце волосами бесцеремонно схватил живой товар за подбородок и попытался заглянуть в рот. Денис дернулся, оскалился, но тут же его спину обожгло словно разрядом тока – надсмотрщики не дремали, и хлысты в их руках всегда были готовы отвесить чего не жалко упрямому товару. А затем последовал бесцеремонный пинок в голень, и Денис припал на колени. Грубые, пропахшие бензином руки схватили его голову, задрали ее кверху, а затем разжали рот.
– Хороший раб, – заговорил продавец. – Зубы целы, сам крепок, для тяжелого физического труда лучше ублюдка и не найти!
Кто-то заржал в голос и одобрительно закивал. Кто-то, напротив, покачал головой с сомнением.
– Больно своенравен, нелюдь, – покачал головой толстяк со стальной накладкой на носу. – Видать из земель Фиолетовой звезды?!
– Да соляра его разберет, – пожал плечами продавец. – Говорит, что ничего не помнит, кто да откуда.
– Брешет падла, – рявкнул толстяк. – Точно оттуда. Э-э, нелюдь, ты откуда будешь, из Города Грез, как вы ублюдки его называете?
Денис с ненавистью взглянул на жирдяя, затем усмехнулся и сплюнул тому под ноги.
– Ах ты, нелюдь! – заревел толстяк и уже было занес руку для удара, но его запястье перехватил другой покупатель, одетый в довольно неплохую по меркам этого нового, далеко не дивного мира кожаную куртку песочного цвета, пусть и изрядно потертую. Лицо покупателя оказалось скрыто под белым платком куфия, словно у арабского шейха. Узкая прорезь платка являла миру лишь частичку загорелого лица и холодные глаза, вернее один глаз, поскольку второй был закрыт черной повязкой.
– Не порти товар, Эдик, – произнес одноглазый. – Ты его еще не купил.
Красноносый с ненавистью взглянул на одноглазого, но затем растянул желтые, явно ни разу не встречавшиеся ни на одном свидании с зубной щеткой, зубы в улыбке и покорно кивнул:
– Как будет угодно Хранителю законов, – с показной любезностью, но явной ненавистью произнес Эдик, а затем, развернувшись к продавцу, бросил: – Плачу за эту нелюдь полкило патронов от ППШ и двадцать литров чистой питьевой воды.
– Хорошая цена, – закивал продавец. – Но низкая за такого хорошего и крепкого раба.
– Цена достойна его судьбы, – фыркнул Эдик. – На ближайшей вакханалии он падет жертвой самого Неуничтожимого на арене Колизея.
Денис аж поперхнулся.
«Чего? Какая на хрен вакханалия? Эти отбросы постапокалиптического Марса хоть в курсе значения этого слова? Вакханалия – это древнеримский языческий праздник в честь бога Вакха, где все трахаются без разбора, в общем, одни оргии, ах, да и зрелища конечно же в виде сражающихся на потеху публики гладиаторов. Я бы, конечно, хотел оказаться на этом празднестве жизни, но никак не в виде жертвы какого-то Неуничтожимого».
В общем, перспективка вырисовывалась безрадостная и напоминала гребаное пресловутое дежавю: опять арена Колизея, но уже инопланетная, из оружия только ржавый меч или чем они тут сражаются, а против тебя опытный и непобедимый воин, способный сокрушить десяток таких, как ты, и ни Игорька, ни Юли в помощь. Ну просто злая ирония всемогущего Времени.
– Кило патронов и тридцать литров воды! – вдруг произнес одноглазый.
Продавец тут же заулыбался и закивал, он был явно обрадован торгу и теперь с нетерпением ждал, повысит ли Эдик ставку.
– Два кило и сорок литров, – прорычал оппонент и зыркнул на одноглазого прожигающим взглядом.
Денис был готов поклясться, что тот, кого Эдик нарек Хранителем законов, лишь усмехнулся под белоснежной куфией. Причем усмехнулся весьма знакомо, будто играя с толстяком и получая удовольствие от его унижения.
– Десять кило патронов и сто литров чистой питьевой воды, – раздался голос из-под белоснежного платка.
Продавец ахнул, случайные зрители тоже, а Эдик покраснел от гнева и, сплюнув под ноги Дениса прорычал:
– Непомерно высокая цена для агнца на закланье. Видимо, ты очень сильно хочешь задобрить Неуничтожимого.
– Напротив, – покачал головой одноглазый, и Денису очень сильно показалось, что значение этого слова имело двойное дно и куда более глубокий смысл, чем отрицание. – Этот раб послужит совсем иной цели.
– И какой же?
– Тебя это не касается, Стальной Клюв, – ухмыльнулся одноглазый и самодовольно перевел взгляд на работорговца: – Мои люди расплатятся с тобой, – он щелкнул пальцем, и из-за его спины показались двое телохранителей в черных кожаных куртках с нашитыми поверх них металлическими пластинами, держащие за боковые ручки тяжелую деревянную коробку, явно набитую патронами. – А ты, – Хранитель законов схватил Дениса за стальную цепь, прикрепленную к ошейнику, – пойдешь со мной, сынок. Путь нас ждет долгий, но и разговор будет не короче.
Денис не особо придал значения смыслу этих слов, поскольку в его мозгу тяжелой печатью на мягкий сургуч легла злополучная мысль: «Десять кило патронов и сто литров воды – вот цена моей жизни в этом далеко не дивном новом мире».
Глава 2
Воля джиннов
Великий классик, что наше отечественное все, сказал бы: бунт, бессмысленный и беспощадный, охватил лагерь. Беспощадный – да, здесь не поспоришь, обезумевшие зеки в клятой ненависти, не щадя живота своего, кто безоружный, кто вооружившись подручными стульями, ножками от столов, швабрами, заточками и прочим, прут на вооруженных охранников. Те отстреливаются. Свист пуль, запах пороха и приторный аромат липкой крови и ледяной смерти. Но кровавый экстаз возмездия уже полностью поглотил инстинкт самосохранения, и под действием этой сладкой жажды мести, умирая десятками и сотнями, заключенные все же переламывают навязанный им ход вещей, и колесо неволи ломается, страх охватывает немногочисленную охрану, вооруженную автоматами и пистолетами, и закованные в броню вертухаи бегут, бегут по лабиринтам тюрьмы, чтобы где-то в ее недрах, упершись в тупик или в обезумевшую толпу, встретить свою смерть.
И они счастливцы, ведь те, кто не принял смерть в бою, впоследствии будут умерщвлены самым жестоким образом на потеху новой власти, самопровозглашенной из самых матерых уголовников, содержащихся в стенах марсианского лагеря. И от того этот бунт бессмысленный. Бессмысленный потому, что большинство каторжников, участвующих в восстании ради того, чтобы сбросить оковы лишь кровью и смертью других, меняют эти оковы на новые. И это удел любой кровавой
