по-детски.
— Алена, — прошептала мама, — как мы могли не увидеть? Как могли не понять?
Я уткнулась лицом в ладони.
— Потому что боль была сильнее, чем правда.
— Мама… — Надя потянулась ко мне, обняла.
— Он хочет всё объяснить, — выдохнула я. — Он сам до конца не верит. Но он ищет ответы. Он хочет вернуть всё. Хотя бы частичку.
— А мы? — голос Киры дрогнул. — А нам он что вернёт?
Я подняла на неё глаза.
— Это ты у него спроси. Он собирался к вам прийти.
Кира отвернулась, но я видела, как она дрожит.
А мама плакала.
— Прости, дочка. Прости, что я не поняла. Не защитила. Не сказала ничего.
Я обняла её.
— Ты всегда была рядом. И этого хватало.
Тишина накрыла нас. Но это уже была другая тишина. Не оглушающая. Не смертельная.
Это была тишина… надежды.
* * *
Я сидел в машине, пока мальчишки сзади перешёптывались. Кирилл молчал, смотрел в окно, Митя что-то шептал Саше, тот кивал, но не отводил от меня взгляда. Он был самый младший, и, кажется, больше всех переживал. А я… я держал руль и чувствовал, как внутри всё сжимается.
Мы уже неделю жили втроём. Я снял просторный пентхаус — не мог позволить себе тащить их в гостиницу или куда-то ещё. Эти стены хотя бы были временно нашими. После того, как я собрал вещи, забрал мальчишек и уехал от Оксаны, она устроила настоящий цирк. Кричала, рыдала, цеплялась мне за руки, говорила, что не переживёт. Но я уже не мог ей верить. После всего, что узнал… после всего, что вспомнил. Я боялся оставлять с ней детей. Она могла быть способна на что угодно.
— Мы приехали, — сказал я, глуша мотор.
Никто не двинулся. Только Саша тихо спросил:
— Мы надолго?
— Насколько понадобится, — ответил я, глядя в зеркало. — Но я рядом. Всё будет хорошо.
Они не ответили. Просто молча вышли из машины.
Психолог, Марина Валерьевна, встречала нас у кабинета — женщина лет сорока пяти, строгая, но не холодная. Я знал её давно, ещё по корпоративным сессиям. Тогда она производила впечатление человека, который умеет вытащить человека из любой трещины.
Теперь я надеялся, что она сможет вытянуть и нас.
— Вадим, здравствуйте, — она пожала мне руку. — Мальчики, заходите, у нас здесь уютно.
Мы прошли внутрь. Просторная, светлая комната, ковёр, удобные кресла, мягкий диван, игрушки в углу. Всё спокойно, без давления. Но Кирилл тут же напрягся, сел подальше от всех. Митя опустил голову, а Саша сел ближе ко мне, сжал мою руку.
— Я знаю, вам не просто. Особенно сегодня. Но мне бы хотелось, чтобы мы познакомились, — мягко начала Марина. — Давайте попробуем по очереди. Скажем, как вас зовут, и что вы сейчас чувствуете.
Саша посмотрел на меня. Я кивнул ему, и он тихо сказал:
— Меня зовут Саша. Мне одиннадцать. Я… боюсь, что папа больше не вернется к маме.
Я почувствовал, как в горле поднимается ком. Марина улыбнулась Саше, тепло, мягко.
— Спасибо, Сашенька. Ты очень храбрый, что сказал это.
Митя поднял голову. Голос у него дрожал, но он заговорил:
— Митя. Тринадцать. Я… не понимаю, что происходит. Всё так быстро. Мы жили дома, теперь мы не живём. Мама плачет. Папа говорит, что мама сделала что-то ужасное. Я не знаю, кому верить.
Марина кивнула.
— Ты не обязан решать, кто прав. Мы здесь, чтобы понять, что ты чувствуешь. Спасибо, что поделился.
Кирилл молчал.
— Кирилл, ты хочешь сказать?
— Нет, — отрезал он.
Марина не настаивала. Просто перевела взгляд на меня.
— Вадим?
Я кивнул.
— Мне сорок два. Я… отец троих мальчиков. И я здесь, потому что боюсь потерять их.
Кирилл усмехнулся, почти беззвучно.
— Поздно бояться, — бросил он.
Я сжал челюсть, но ничего не сказал. Я заслужил. Заслужил всё это.
— Кирилл, ты злишься? — мягко спросила Марина.
Он посмотрел в пол, потом в сторону, наконец ответил:
— Я не знаю. Наверное. Всё это… странно. Ненормально. Просто взять и уехать от мамы. А теперь ещё и вы говорите, что он был под гипнозом. Или под приворотом. Или… не знаю, под чем.
— Ты не веришь? — уточнила она.
— А вы бы поверили? — фыркнул он. — Это звучит как дешёвый сериал.
Я вздохнул. Боль, сжатая в груди, начала пульсировать.
— Кирилл, если бы ты не чувствовал, что что-то не так… ты бы не пришёл сюда, — сказала Марина. — Это уже шаг.
Он не ответил. Только снова опустил глаза.
Марина посмотрела на всех нас и тихо сказала:
— Мы не будем торопиться. Это не разовая сессия. Мы будем работать столько, сколько нужно. Постепенно. Шаг за шагом.
Я кивнул. Это был только первый шаг. Но он уже стоил многого.
Потому что теперь я знал: я больше не бегу. Я иду к ним. К каждому из них. К тем, кого когда-то оставил. И к тем, кого ещё могу вернуть.
* * *
Я стоял у её двери, снова. Уже не считал, в какой раз. Но только теперь — не с глупыми обвинениями, не с криком и не с поцелуем, вырвавшимся из боли. Теперь — с чем-то, что по-настоящему важно.
В кармане пальто лежала записка от Саши. “Пап, я хочу, чтобы ты стал собой. Таким, каким я тебя представлял.” Он не сказал это вслух — просто положил клочок бумаги на тумбочку в пентхаусе, перед тем как уйти в школу. Я нашёл утром. И понял: я не могу просто сидеть и ждать.
Я должен идти к ней.
Она открыла не сразу. Долго звенел звонок, потом послышались шаги. Я почти уже развернулся, когда замок щёлкнул, и дверь приоткрылась.
Алёна.
Такая же, как всегда. Только чуть усталее. Сдержанная. Спокойная. Но глаза — те самые. Те, из-за которых я уже месяц не сплю.
— Вадим, — коротко. Без эмоций.
— Привет.
— Что-то случилось?
— Можно поговорить?
Она медленно выдохнула, посмотрела куда-то за моё плечо, потом отступила в сторону, впуская внутрь. Я прошёл, снял куртку, постоял в прихожей, будто снова оказался на экзамене.
Она прошла на кухню, налила себе воды, сделала глоток, не глядя на меня.
— Ну?
— Я ушёл от Оксаны.
Пауза. Она медленно повернулась, поставила стакан.
— Ушёл?
— Увёз детей. Мы сейчас живём отдельно. Я снял пентхаус.
Она ничего не сказала. Только склонила голову чуть вбок, будто пытаясь понять, зачем я пришёл именно с этим.
— Я не мог больше оставаться рядом с ней. После всего, что узнал… после того, как начал вспоминать… — я замолчал. — Она опасна, Алёна.
— Ты долго не замечал этого, — сказала
