она спокойно.
— Я долго не замечал ничего, — честно признался я. — И теперь пытаюсь это исправить.
Она кивнула. Так просто, будто я только что сообщил ей, что опоздал на автобус.
— Я работаю с психологом. Уже провёл с детьми первую сессию. Говорим, прорабатываем. Сложно. Но я… — я замолчал, чувствуя, как горло перехватывает. — Я пытаюсь вернуть себе себя.
Алёна медленно подошла к окну, встала, облокотившись на подоконник.
— Я рассказала девочкам, — сказала она через паузу.
Моё сердце замерло.
— И?
— Сначала они смеялись. Потом… Мама им рассказала, что знала про ту ведьму. Про всё, что она творила раньше. Слёзы были. Вопросы. Раздражение. Всё сразу. — Она повернулась ко мне. — Но они услышали.
— Это значит…
— Это значит, что они переваривают. И это не быстрый процесс, Вадим. Не жди, что они обнимут тебя завтра. Или через неделю.
Я кивнул. Понимал. Точнее — надеялся, что понимаю.
— Я не пришёл просить прощения, — тихо сказал я. — Я пришёл, потому что не хочу прятать то, что происходит. Хочу, чтобы ты знала: я иду в правильную сторону. Или, хотя бы, пытаюсь.
— Я вижу, — сказала она, глядя прямо в меня. — Но это ничего не меняет.
Я сжал пальцы.
— Ничего?
— Пока — нет.
Я отвёл взгляд.
— Понимаю.
Она подошла ближе. Ненамного. Просто, чтобы не говорить через всё помещение.
— Я устала, Вадим. Мне нужно время. Пространство. Я не хочу видеть тебя каждый день. Не хочу опять строить себе иллюзии.
— Я не прошу тебя ни о чём. Только… не исчезай.
— А ты не торопись. Жизнь уже всё перевернула. Пусть теперь разложит по местам.
Я кивнул. С трудом.
— Если девочки захотят меня увидеть… я приеду в любой момент.
— Я скажу им, — тихо ответила она.
И на этом всё.
Я ушёл, не оборачиваясь. Потому что слишком хорошо знал: если посмотрю на неё сейчас — сгорю.
* * *
Кухня утонула в полумраке. Над плитой мерцал слабый свет, тёплый, как сама тишина этого вечера. Я сидела за столом с кружкой ромашкового чая, не чувствуя вкуса, просто держала её в руках, потому что тепло отвлекало от мыслей. Мысли неслись с утра, с разговора с Вадимом. Словно он вновь открыл дверь в ту часть моей души, которую я старалась держать под замком.
Шорох.
Я подняла голову. В дверях стояла Надя.
— Не спишь?
Она пожала плечами, босыми ногами прошла ко мне и молча села рядом. Я заметила, как у неё чуть дрожит подбородок, но она старается не показывать.
— Чай будешь?
Она кивнула.
Я поднялась, поставила чайник. В это время Надя сидела сгорбившись, скрестив руки на груди, будто замёрзла. Я поставила перед ней кружку, присела рядом. Несколько минут мы молчали.
— Мам…
Я обернулась. Голос у неё был тихий, будто она боялась даже говорить.
— Он мне сегодня снился.
Я не перебивала.
— Мы были на озере. Там, где раньше отдыхали. Ты с Кирой жарили кукурузу, а он звал меня кататься на лодке. Я смеялась. Мне было хорошо. А потом я проснулась.
Я всё ещё молчала, только крепче обхватила руками кружку. Надя посмотрела на меня.
— Он не был злым. Не холодным. Он был… ну, как раньше. Папа.
Она сглотнула, а потом выдавила:
— А если это правда?
— Что, Надюша?
— Что он правда был не в себе? Что его… ну… правда как-то заворожили?
Я вздохнула. Медленно, тяжело, как будто воздух стал гуще.
— Ты всегда была самой доброй. Самой верящей. — Я посмотрела на неё. — Но ты же видела, как я жила все эти годы. Видела, как он ушёл. Не звонил. Не искал.
— Видела, — кивнула она. — Но, мам… Я тогда была ребёнком. И всё равно помню, как он меня любил. Как смотрел. Как гордился, когда я выучила первый стих. А потом… будто кто-то выключил свет. И не включал шестнадцать лет.
Я не могла сказать ничего. Потому что чувствовала то же самое.
— А если это не просто предательство? — прошептала она. — А если он и правда… не знал?
Я посмотрела на свою девочку. Такая взрослая, сильная, красивая. А в глазах — снова ребёнок, который пытается понять, почему его мир однажды рухнул.
Я дотянулась и взяла её ладонь в свою.
— Я не могу тебе сказать, что прощаю его. Я не могу сказать, что всё понимаю. Но я начала сомневаться. И если даже один процент правды в том, что он говорит — мы не имеем права отвернуться.
Надя зажмурилась, кивнула.
— Я просто хочу понять, мама. Мне не хочется больше ненавидеть. Это тяжело.
Я погладила её по руке, почувствовала, как она чуть дрожит.
— Всё будет хорошо, доченька. Мы вместе всё поймём. Мы справимся.
Она кивнула снова и прижалась ко мне. Я обняла её, как в детстве. Как будто время откатилось назад. Как будто она снова была той маленькой девочкой…
И в этот момент я впервые за долгое время почувствовала: что-то меняется. Может, ещё не к лучшему. Может, всё ещё в трещинах. Но лед начал трескаться.
И внутри — теплилась надежда.
Вадим
— Пап, — голос Кирилла зацепил меня, пока я складывал в посудомойку тарелки после ужина.
Я обернулся. Он стоял в дверях кухни, опираясь на косяк, с задумчивым лицом.
— А можно вопрос?
— Конечно.
Он подошёл ближе, сел за стол, скрестил руки.
— Мы… Мы ведь не одни дети у тебя, да?
Я застыл на секунду. Сердце сделало паузу. Но я кивнул.
— Нет. У вас есть сёстры. Две.
— Кира и Надя, да? — уточнил он.
Я снова кивнул.
— От первой жены?
— Да. От Алёны.
Митя и Саша уже подслушивали из коридора. Я видел их тени. Не вмешивался.
— А почему мы с ними не знакомы? — спросил Кирилл.
— Это долгая история, — начал я, — и… не самая простая.
— Но они же наши сёстры, — сказал он. — Родные. Если ты сейчас с нами, если ты говоришь, что хочешь, чтобы всё было по-настоящему… почему мы до сих пор не знаем их?
Я сел напротив.
— Потому что взрослые иногда ошибаются. Потому что я очень долго был… не тем, кем должен был быть. И сейчас я только начинаю всё расставлять по местам.
— Мы хотим с ними познакомиться, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Если ты не против.
Я улыбнулся слабо. Горло перехватило.
— Я не против, Кир. Просто хочу, чтобы это было правильно. Чтобы никто не чувствовал себя лишним, чужим.
— Мы не чувствуем. Мы — твои дети. Они — тоже. Это не сложно.
Из коридора послышался голос Мити:
— Мы
