плохо. Так?
— Да, видел, — он хмыкнул устало. — Таков был план. Прости, что подверг тебя такому истощению. Это было…
— Стратегическим манёвром, — договорила я за мужа, и кусочки головоломки начали сходиться в голове. — Расскажи мне всё. Прошу.
Ильхом глубоко вздохнул, его грудь поднялась и опустилась под моей щекой. Его рука продолжала медленно, почти гипнотически гладить моё бедро.
— Как только я узнал, что ты жива, в голове сразу сложился каркас плана, — начал он, его голос приобрёл отчётливые, командные интонации, словно он докладывал о проведённой операции. — Потом я его доработал. Боргес, даже будучи пойманным, при условии, что ты жива, отделался бы смехотворной компенсацией и парой лет условно. Элита защищает свою. Меня это не устраивало.
Гросс сделал паузу, и я почувствовала, как напряглись его мышцы.
— И тогда я решил сыграть грязно. По их же правилам, но с их же слабым местом. Все свидетели — Эрик, Тарималь, другие говорили не об аварии. Они говорили о тебе. О твоей уникальности. О твоей ценности. И твоим главным козырем, который я раньше, глупец, считал минусом, стало твоё согласие на исследования энергополя.
Я приподняла голову, чтобы посмотреть на него в полумраке. Его глаза, светящиеся внутренним синим светом, были серьёзны, а на лице играли желваки.
— Я позволил себе решать за тебя, Юля. Ты сама говорила, что хочешь… чтобы я был собой и более инициативный. И у меня получилось. Надеюсь, ты не злишься?
— Нет, ты что, — поцеловала я Гросса в губы, но сразу же отстранилась. — Ты отлично справился.
— Так вот, кхарки неприкосновенны, — продолжил Иль, забираясь рукой уже под халат. — Они редко разрешают какие-либо тесты, это ниже их статуса. Переселенки более сговорчивы, но, пожив в Империи какое-то время, быстро понимают свою цену и тоже замыкаются в своей неприкосновенности. А ты… ты дала добро. И это стало нашим оружием.
— Я всё равно не понимаю, — нахмурилась. — При чём здесь авария и моё согласие на исследования?
— Всё просто, — Ильхом усмехнулся. — Мне нужно было поднять твой статус. Не до уровня «жены адмирала» или даже «ценной переселенки». До уровня государственного интереса. Научного достояния Империи. Ценности, которая перевешивает влияние и кредиты любого, даже самого богатого торгового клана. Выживание нации, поиск решений демографического кризиса — это священно. Это выше любых личных амбиций клана Боргес.
Я замерла, осознавая гениальность и цинизм этого хода. Ильхом не просто защищал меня, как жену. Он превращал мою личность в неприкосновенный актив высшего порядка.
— Я заявил в суде, что ты по-прежнему согласна на исследования под руководством Эрика. Что твоя работа с ним — это приоритет для науки Империи Кхар. Эрик, получив такой карт-бланш, воспрял духом. А судья… у судьи не осталось вопросов. Твоё «истощение» в зале только подтвердило хрупкость ценного «ресурса» и необходимость его максимальной защиты от любых потрясений.
— А что с Боргесом? Его… наказали? — спросила я тихо, боявшись, что этот безумец с деньгами и связями всё же выкрутится. Если раньше его обвиняли в убийстве, то как быть с тем фактом, что я оказалась очень даже жива?
— Наказали, — кивнул Гросс, и его пальцы слегка сжали моё бедро. — Мое основное требование было оставить наш клан, и особенно тебя, в покое. Навсегда. Особый статус объекта исследований даёт тебе дополнительную правовую защиту. Что до Фолеба Боргеса… помимо астрономической компенсации, которую уже перевели на твой счёт, его лишили статуса первого наследника клана. И отправили на исправительные работы на Ярос сроком на десять стандартных лет.
— Вот оно как, — тихо выдохнула я, но внутри зашевелился червь сомнения. — А его клан? Они не будут мстить?
— Это ещё не всё, — Ильхом притянул меня ближе, и на его губах появилась та самая, хитрая улыбка, которая появлялась, когда он обыгрывал кого-то в тактическом симуляторе. — Клан Боргес выплатил отдельную, ещё более астрономическую компенсацию. И получил запрет на приближение к тебе. Теперь ты, моя космическая, неприлично богата и защищена законом от клана Боргес. А кроме того, я выбил у суда увеличение срока твоего адаптационного контракта ещё на один год.
— То есть… три мужа остаются в силе? — я нахмурилась, чувствуя знакомый внутренний дискомфорт. Во-первых, обсуждать других мужчин с первым (и пока единственным) мужем было неловко. Во-вторых, сама идея всё ещё резала что-то глубоко внутри несмотря на то, что моё предательское сердце уже вмещало двоих — Ильхома и Саратеша.
— Да, — ответ Иля был твёрдым, без колебаний. — Но теперь у тебя не один год, чтобы найти мужей, а два. Плюс я выторговал для тебя «иммунитет» от анкет на… месяц с небольшим. На твой комм теперь будут приходить только прямые петиции о браке. Ты можешь их игнорировать, удалять, не читать — как захочешь.
— А петиция о браке — это не то же самое, что анкета? — уточнила, ибо совершенно запуталась в их брачном праве.
— Нет, это разные уровни. Анкета — это твоё разрешение на ухаживание, на доступ к тебе. Петиция о браке скорее официальное, одноразовое и очень серьёзное предложение руки и сердца. Один кхарец может подать такую петицию одной женщине только один раз в жизни.
— То есть это… максимальное выражение намерений, — прошептала я. И мысль о том, что Саратеш мог бы… Нет. Он ясно дал понять.
Совсем не просто. Но правильно. Прощай.
И в этот момент, когда я собралась с духом, чтобы спросить о Саре, одна из панелей на пульте настойчиво запищала.
— Извини, — сказал Ильхом и, не выпуская меня из объятий, развернул кресло к консоли. Его пальцы побежали по сенсорным панелям, вызывая голограммы с данными, что-то перелистывая, сверяя. Он хмурился, его брови сходились. Потом, с коротким выдохом, он откинулся назад в кресло, подтянув меня выше, так, чтобы моё лицо оказалось на одном уровне с его.
— Как ты себя чувствуешь, моя космическая? — спросил Ильхом не о суде, не о деньгах, не о будущем. Его пальцы аккуратно взяли меня за подбородок, приподняли голову, заставляя встретиться с его взглядом в полутьме. — Тебе лучше?
— Да, — сглотнула ком в горле. — Намного. Энергия, видимо, восстанавливается. Я долго спала?
— Я не об этом, — он покачал головой, и его глаза, эти синие, светящиеся озёра, смотрели прямо в меня, видя всё. Видя трещину внутри. — Скучаешь?
Вопрос повис в воздухе, острый как лезвие. Во взгляде Гросса не было ревности. Было понимание — глубокое, бездонное и бесконечно печальное понимание. Он всё знал. Чувствовал. И ничего не мог с этим поделать, кроме как быть здесь, держать меня и ждать, когда эта рана либо затянется, либо
