вкус оказывался слишком странным.
— Вы не обижайтесь только, — набивала рот очередным кусочком мяса на кости девушка, смачно облизывая пальцы. Обращалась она всё к тому же бармену, который теперь не отходил от нас ни на шаг, заворожённый этим спектаклем. — Я с Земли… ммм, как вкусно! Я переселенка и ещё мало понимаю в кхарской кухне. Уверена, что тут вкусно всё, но я просто хочу понять — что мне подходит. Ваш повар просто кудесник!
— Всё хорошо, ей нравится, — перевёл я бармену, ибо слово «кудесник» понял только по восторженной интонации. Это было не оскорбление, а какой-то диковинный, земной комплимент.
И надо отдать должное — напряжение в баре начало потихоньку таять. Пока Юля с упоением дегустировала, не обращая ни на кого внимания, кхарцы вокруг начали потихоньку, вполголоса, разговаривать. Новые посетители приходили, мест уже не хватало, и у двери собралась небольшая очередь. Но магический круг в метр радиусом от бара оставался пустым — подходить ближе всё ещё боялись.
Когда дегустация подошла к концу, глаза Юли блестели не только от восторга, но и, как мне показалось, слегка пьяно. Она не съела полностью ни одно блюдо, но, судя по тому, как она с наслаждением оглаживала свой плоский животик, была более чем сыта.
— Вот это, — стала указывать она пальчиком, — вот это, это и это, и ещё вон то упакуйте нам, пожалуйста, с собой.
— Космическая, поясни, — мягко попросил я больше для бармена, чем для себя.
— О, черт! — выругалась она и звонко хихикнула, закрыв рот ладонью. — Господин бармен, вот всё, что мы не доели, упакуйте нам с собой. Мы потом доедим, дома.
— Мы… мы можем приготовить вам новые блюда, ещё не тронутые, — предложил бармен робко, его брови поползли к волосам.
— Нет-нет! За что уплочено, то всё проглочено, — отрицательно замотала головой жена, повторяя какую-то свою земную поговорку. — Просто упакуйте всё, и нам хватит.
Та-а-ак, она просто переселенка, — закипал я внутри, чувствуя, как по щекам разливается жар. Сейчас каждый в этом баре подумает, что я, Ильхом Гросс, недостойный муж, кормлю свою жену объедками. Просто прекрасно! Такими темпами Юля сама организует на меня новое покушение — от благородных защитников «оскорблённой госпожи».
Выйдя из бара, мы пребывали в совершенно разном настроении: я был напряжён, а Юля — смеялась, запрокинув голову, ловя лицом свежий ветерок. Ей было хорошо по-настоящему. Она что-то напевала под нос, бесцельно включала свою камеру, наводила её на деревья, на старинные фонари, на яркие клумбы, на мелькающие лица кхарцев, которые теперь шли по улице уже не так скученно. А я… я, как какой-то идиот, нёс в руках нелепый прозрачный пак с объедками.
— Иль, а там что? — вдруг оживилась Юля, указывая пальцем в сторону небольшого сквера с причудливой каменной скульптурой в центре. И, не дожидаясь ответа, она рванула вперёд, её белое платье мелькнуло между прохожими.
— Юля, осторожно! — бросился я за ней, но было поздно. Она, оглядываясь на меня, оступилась о неровный край плитки. Моя рука лишь махнула по воздуху. Но какой-то ушлый, длинноволосый кхарец, сидевший на скамейке, сработал молниеносно. Он вскочил и подхватил её под руку в последний миг, не дав упасть.
— Ох, извините! Спасибо! — схватилась Юля за его предплечье, её пальцы впились в ткань его простой рубашки. Кхарец был высок, с длинными тёмными волосами, собранными в хвост. И в тот момент, когда её кожа коснулась его, феерии на его висках и обнажённых предплечьях вспыхнули таким ярким, голубым светом, что у меня в глазах потемнело от ярости. А она, моя наивная космическая, продолжала, не отнимая руки: — Я оступилась, такое часто бывает. Спасибо вам большое!
— Юля! — рявкнул я, и мой голос прозвучал на площади нелепо и чересчур грубо. Во мне вскипела гремучая смесь: жгучая, слепая ревность, чувство собственной несостоятельности и дикий страх потерять контроль над ситуацией, которую и так еле сдерживал.
— А? Ой, Иль! — она наконец отпрыгнула от длинноволосого, как от раскалённой плиты, и вцепилась в мою руку, будто ища опоры. — Этот мужчина мне просто помог. Ты чего?
— Вам следовало бы вежливее говорить со своей женой, господин, — кинул неизвестный, окидывая меня холодным, оценивающим взглядом от макушки до ботинок. В его тоне звучало не просто замечание, а презрение. Презрение ко мне, к моей «недостойности». — Госпожа, если вы хотите подать жалобу на своего супруга за грубость, то я с удовольствием выступлю свидетелем.
— И я, госпожа, — раздался голос справа. Из-за спины длинноволосого вышел ещё один, постарше, с жёстким взглядом.
— И мое слово тоже будет иметь вес, — присоединился третий, молодой, с честолюбивым блеском в глазах.
Провал. Полный, оглушительный провал. Они увидели слабину. Увидели, как я «позволяю» жене бегать, как я «грублю» ей при всех. Для остальных кхарцев это был сигнал. Шанс выслужиться, получить доступ, заменить недостойного.
— Ч-чего? — не понимала Юля, её глаза метались между мной и тремя мужчинами, смыкавшими вокруг нас в полукольцо. Жена не видела подтекста, не видела охоты. Она видела только мою необъяснимую злость. — Ильхом?
Я заметил, как её губы дрогнули от обиды и растерянности. И это стало последней каплей.
— Я был слишком груб, моя госпожа, — процедил я сквозь стиснутые зубы, глядя не на неё, а в глаза длинноволосому выскочке. Прошлый Гросс, адмирал с «Араки», начал бы заискивать, молить о прощении перед супругой. Но увы, я теперь не он. Я — Ильхом. Её Иль. И я имел право злиться. Имел право защищать то, что моё.
— Иль, поехали, — Юля сама потянула меня назад, к улице, где стоял наш флай.
— Госпожа, вам нужна помощь? — не унимался патлатый, сделав шаг вперёд. Его феерии всё ещё горели ярко, подпитанные её прикосновением и её энергией, лившейся сейчас от волнения.
— Да вы с ума сошли что ли⁈ — наконец взорвалась и она. Растерянность сменилась праведным гневом. Юля крепче вцепилась мне в руку, становясь между мной и ними, маленьким, но яростным щитом. — Пошли, Иль.
— Вот это поворот! — прошипела она уже после, когда мы, наконец, вырвались из сквера и почти бегом зашагали к парковке. Её пальцы впивались мне в запястье. В её голосе не было страха. Была холодная, кипящая ярость. Но не на меня. На них. На эту дурацкую систему, которая в любой момент готова превратить простую помощь в политическую интригу, а ревность мужа — в повод для обвинения.
А я шёл рядом, стиснув челюсти до боли, чувствуя, как внутри воет и бьётся о решётку тот самый зверь, которого Юля же во мне и
