и крепко сжал мою руку, уводя из сверкающей, громыхающей толпы.
В моих апартаментах царил мягкий полумрак и тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине. Я отослала Прасковью еще до начала бала, поэтому мы были совершенно одни. Я не стала предлагать ему шампанское — это было бы слишком пошло, слишком по-дворцовому. Вместо этого я сама разлила по фарфоровым чашкам горячий чай с жасмином и пододвинула к нему серебряное блюдо со свежей, еще теплой французской выпечкой.
Этот контраст — после ослепительного, фальшивого бала оказаться в уютной, почти домашней тишине, пить чай и есть булочки — окончательно сломал броню лорда Мальмсбери. Он расслабился, его плечи опустились, и он смотрел на меня с таким глубоким, искренним обожанием, что у меня на секунду болезненно сжалось сердце.
— Вы — самое удивительное видение, которое я когда-либо встречал, Анна, — прошептал он, отставляя чашку.
Я подошла к нему вплотную, взяла его за руку и молча повела за собой в спальню.
Джеймс оказался именно таким любовником, каким и должен был быть истинный английский джентльмен. Он был невероятно нежен, почтителен и нетороплив. Он целовал мои руки, плечи, шею с такой бережной осторожностью, словно боялся разбить хрупкую фарфоровую статуэтку. Его ласки были медленными, пропитанными той самой лондонской меланхолией и романтическим трепетом.
Но мне не нужна была меланхолия. Нежность Джеймса оставляла слишком много места для мыслей, а думать мне было нельзя. Если бы я позволила себе расслабиться в его руках, я бы вспомнила пронзительный взгляд Александра Куракина или сумасшедший, сжигающий огонь Николая Строганова. Мне нужно было заглушить свою совесть.
И тогда я взяла дело любви в свои руки.
Я резко перевернула его на спину, заставив Джеймса издать сдавленный вздох удивления. Я не стала изображать покорную, трепещущую деву. В моих движениях проснулась дерзость и та самая дикая, первобытная страсть, которую не мог скрыть никакой придворный корсет. Я целовала его жадно, требовательно, кусая его губы, направляя его руки, диктуя свой собственный, безумный ритм.
Англичанин был потрясен. Он попытался вернуть контроль, но я не позволила. Я накрыла его собой, двигаясь с исступленной, отчаянной силой женщины, которая пытается в физическом наслаждении сжечь свою душевную боль. Джеймс, отбросив свою британскую сдержанность, застонал, полностью отдаваясь этому огненному шторму, который я на него обрушила. Он впивался пальцами в мои бедра, его дыхание срывалось, а серые глаза были широко распахнуты от абсолютного, невероятного восторга.
Всё закончилось яркой, ослепляющей вспышкой, после которой мы оба без сил рухнули на скомканные шелковые простыни.
Джеймс ушел после полуночи. Он одевался в тишине, бросая на меня взгляды, полные потрясения и благоговения. Целуя мою руку на прощание, он прошептал: — Я никогда этого не забуду, Анна. Моя жизнь, мои мысли… теперь всё принадлежит вам.
Щелкнул замок. Я осталась одна.
Капкан захлопнулся. Екатерина получит свои тайны, Потёмкин — своего ручного британского посла. Я выполнила задание на отлично.
Я медленно поднялась, задула свечи и забралась обратно в пустую, остывающую кровать. Моя рука скользнула под перину, нащупав перевязанную шелковой лентой пачку писем Николая, и сжала ее.
Темнота спальни навалилась на меня всей своей тяжестью. Роль роковой соблазнительницы была отыграна. Адреналин отступил, оставив после себя лишь звенящую, липкую пустоту и чувство невыносимой грязи. Я продала свое тело за политические очки в игре, чтобы вернуть человека, который сейчас находился за тысячи верст отсюда.
Я уткнулась лицом в подушку, всё еще хранившую запах дорогого английского одеколона, и тихо, чтобы не услышала горничная за стеной, разрыдалась.
глава тридцать восьмая
Глава 38. Английский особняк и власть теней
Через несколько дней после нашего триумфа на балу я нанесла лорду Мальмсбери ответный визит.
Особняк, который Джеймс арендовал на Английской набережной, разительно отличался от барочной, избыточной роскоши петербургских дворцов с их позолотой и лепниной. Здесь царил дух туманного Альбиона: темные дубовые панели, тяжелая кожаная мебель, запах хорошего трубочного табака, пчелиного воска и старой бумаги. Это был дом холостяка, полностью погруженного в работу, — строгий, элегантный и немного мрачный.
Джеймс встретил меня у порога. Когда лакей принял мой бархатный плащ, в глазах англичанина вспыхнула такая неподдельная, почти мальчишеская радость, что мне на мгновение стало совестно за свою роль.
— Вы оказали мне невероятную честь, Анна, — он поцеловал мою руку в перчатке, задерживая дыхание. — Мой дом кажется мне теперь светлее, раз вы переступили его порог.
— Покажите мне свое убежище, Джеймс, — я мягко улыбнулась, позволяя ему вести себя под руку. — Я хочу знать, где рождаются те самые депеши, от которых так нервничает граф Панин.
Лорд Мальмсбери с готовностью провел меня по первому этажу. Он показал свою огромную библиотеку, уставленную книгами на английском и французском, массивный рабочий стол красного дерева, заваленный картами и документами. Он даже с легкой гордостью продемонстрировал мне свою коллекцию охотничьих ружей. Джеймс был открыт, он расслабился в моем присутствии, рассказывая о политике и своих лондонских друзьях с такой легкостью, словно я была не фрейлиной чужой Императрицы, а его доверенным лицом. Потёмкин был бы в восторге.
Но чем дольше длилась эта экскурсия, чем больше он говорил о дипломатии, тем сильнее внутри меня нарастало то самое глухое, ноющее напряжение. Политика. Интриги. Версаль. Всё это неумолимо напоминало мне о Куракине и о той клетке, в которой я находилась. Мне нужно было заставить Джеймса замолчать. Мне нужно было заглушить этот голос разума.
Наша экскурсия закономерно завершилась на втором этаже, у дверей его личных покоев.
Спальня посланника была выдержана в глубоких бордовых и коричневых тонах. Огромная кровать с тяжелым балдахином, тяжелые портьеры на окнах, скрадывающие свет пасмурного петербургского дня.
Джеймс закрыл за нами дверь и повернулся ко мне. Его взгляд снова стал темным, пропитанным той самой лондонской меланхолией. Он шагнул ко мне, поднял руку, намереваясь, как и в первый раз, начать с нежных, долгих, почтительных прелюдий.
— Моя прекрасная Анна… — начал он своим бархатным шепотом.
Я не дала ему договорить.
Сбросив с себя маску светской дамы, я сделала резкий шаг вперед. Мои руки легли на лацканы его безупречного сюртука. Джеймс удивленно замер, когда я властным, не терпящим возражений жестом потянула его на себя, заставляя отступить к краю огромной кровати.
— Оставьте разговоры для кабинета министров, милорд, — прошептала я, глядя прямо в его растерянные серые глаза.
Я толкнула его в грудь. Джеймс, не ожидавший такого напора, потерял равновесие и
