разу не заставала меня в обществе другой женщины, но мои братья и сестры верно подметили: она ни за что не позволит себе выглядеть наивной дурочкой в глазах общества.
Клара стояла, нервно оправляя платье, прежде чем признаться:
– Меня, в общем, не волнует Валентино. – Слава богу. – Однако могу ли я внести некоторые изменения в пекарне? И мы, возможно, пришли бы к соглашению?
– Разумеется, моя маленькая бунтарка намерена поднять ставки. Ладно. Предложи Рите три изменения. Ничего кардинального. И они не нуждаются в обсуждении.
– Ты не хочешь высказать свое мнение? – уточнила она с явным недоумением. За последние сутки я увидел ее страсть и упорство в работе и пришел к выводу, что она глубоко заинтересована в пекарне, чего раньше не предполагал. Это не просто бизнес, подаренный родителями. Она стремится вдохнуть в нее жизнь, как я стремлюсь к достижению собственных целей.
– Мое мнение таково: ты получаешь право на три изменения, и я их одобрю при условии, что Рита с ними справится.
– Всего три? И сколько же я должна с тобой встречаться?
– Пяти месяцев хватит, чтобы курорт начал полноценно работать. О наших отношениях обязана узнать общественность. Расскажи друзьям и семье. Моя бывшая…
– Речь идет о Натии Фитч?
– Так ты читаешь таблоиды?
– Как одержимая. – Она пожала плечами, но, уловив насмешку в моем взгляде, лишь усмехнулась. – Это весело и расслабляет, ясно? Так насколько правдивы эти публикации?
– В достаточной степени. – Я размял шею, не желая вдаваться в подробности. – Повторюсь, наши отношения должны стать достоянием общественности, чтобы она больше никогда не упоминала о курорте. И наше партнерское соглашение может быть расторгнуто, если она начнет вмешиваться. Поэтому расскажи друзьям, семье. В том числе Ною. – Его имя обожгло губы, словно кислота.
– Ну, три изменения – это как-то маловато, ведь мне предстоит играть роль твоей девушки перед всеми. К тому же коллеги сочтут, что я получаю особые привилегии.
– Ты их уже получаешь. Я никому не позволяю менять здесь дизайн.
– Пять изменений. По одному за каждый месяц, – произнесла она тихо, но твердо. И зачем я вообще торгуюсь с этой женщиной? Она устроит мне ад на земле за эти пять месяцев, но, черт возьми, у меня встает от одной мысли об этом. – И стена остается в прежнем виде. – Она одарила меня приторно-сладкой улыбкой.
– Ты испытываешь границы, детка. Края нужно подправить и придется чуть приглушить цвет.
– Договорились. – Она протянула руку, намереваясь обменяться рукопожатием, однако я пропустил пальцы сквозь ее волосы и притянул Клару к себе.
– Я не жму руку своей девушке.
Затем я впился в нее поцелуем. Я поглощал эти нежные розовые губы именно так, как мечтал все утро. Она откликнулась приглушенным стоном, едва мой язык коснулся нижней губы. Ее вкус напоминал клубнику и шоколад, возможно, с чуть уловимой ноткой мяты, точно как у тех трюфелей, что она приготовила. Я уже осознавал, что после этой женщины жажда шоколада будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь. Тем не менее я продолжал целовать Клару без оглядки, стремясь распробовать все оттенки ее вкуса.
Когда я отстранился, она уставилась на меня с недоумением, а потом оглянулась через мое плечо, чтобы проверить, нет ли кого снаружи.
– Ты говорил, что не целуешь женщин, Доминик.
И она не ошибалась. После разрыва с Натией я избегал любых серьезных связей, но сейчас почувствовал неожиданное стремление исправить положение.
– Я целую свою девушку.
– Фальшивую девушку, – поправила она и добавила: – И никто не смотрит.
– Еще как смотрят, – возразил я и снова наклонился, чтобы ощутить ее вкус. Может, наши отношения и были фикцией, но я собирался целовать ее по-настоящему каждый чертов раз.
Глава 14. Клара
ЕЖЕДНЕВНО ОН ПОЯВЛЯЛСЯ в моей пекарне, не произнося почти ни слова. Не знаю, был ли Доминик Харди по натуре немногословным человеком, или у нас просто не находилось общих тем для беседы. Однако, несмотря на это, я нередко обнаруживала, что взволнованно веду с ним односторонний диалог.
– Не понимаю, почему карамель плохо смешивается с шоколадом, – с досадой заметила я.
Он что-то хмыкнул, не отрываясь от ноутбука. Я продолжала разговаривать сама с собой в течение всего дня.
– Если мяту доставят ко мне уже вялой, какой смысл ее заказывать?
Я не умолкала, делясь своими тревогами: то макаруны не приобретают желаемые рельефные края, то кофе получился слишком горячим, из-за чего кофейная гуща на вкус казалось горьковатой и подгоревшей. В качестве угощения я предложила ему трюфели и пирожные.
Он отказался, лишь изредка издавая одобрительные звуки в ответ на мои комментарии.
Каждый день я приходила в одно и то же время, и каждое утро он появлялся как по расписанию и обнаруживал меня сражающейся в очередной битве с рецептом из моего меню. Однажды он вдруг поднял взгляд.
– У тебя готово финальное меню на первую неделю после открытия?
Я уставилась на него через кухонное окно.
– Напомни-ка, зачем ты здесь?
– Исключительно ради создания видимости, – бросил он и снова уткнулся в ноутбук.
Дни в основном протекали однообразно. Он не утруждал себя ни «добрым утром», ни каким-либо другим приветствием. Молча ставил ноутбук на стойку, открывал его и надевал чертовы очки, сочетавшиеся с дорогим деловым костюмом. Очки в черной оправе обрамляли его красивые глаза и подчеркивали идеальные черты лица.
Ему бы следовало запретить их носить. Мужчина, которого я обязана была ненавидеть, выглядел непозволительно прекрасно, даже когда грубо набирал номер и погружался в работу.
Создавалось впечатление, будто моя пекарня принадлежала ему.
Он демонстрировал поразительную наглость. Мне было известно, что с остальными он ведет себя подобным образом. Многие коллеги отзывались о нем с благоговением, словно о каком-то недосягаемом боге.
И тем не менее простое «доброе утро» в стенах моей пекарни было бы уместно, особенно учитывая, что я тратила силы, объясняя ему чуть ли не каждый свой рецепт.
К концу недели мое терпение иссякло. Звук моих каблуков, стучавших по белоснежному полу, разнесся по пекарне, когда я приблизилась и встала перед ним по другую сторону стойки. Потом я с изумлением наблюдала, как моя рука, будто чужая, закрыла его ноутбук.
Его глаза округлились, словно он не мог поверить, что и я способна проявить такую же наглость, как и он.
Но это был мой дом. Разве не естественно чувствовать себя в нем расслабленно и непринужденно? К тому же в этот день у меня сильнее обычного
