Согреши со мной - Джей Ти Джессинжер

Он моргает, изображая невинность.

— Чувства? О чем ты говоришь?

Когда я сужаю глаза, он вздыхает.

— Да, ты мне нравишься. Признаю. Мы с тобой очень похожи. Оба сосредоточены на карьере, оба любим секс, и ни один из нас не хочет отношений. И, честно говоря, раньше я не встречал таких женщин, как ты. Так что я не хочу с тобой расставаться. Вот и все.

Он делает паузу. Его взгляд скользит по моему лицу.

— Теперь твоя очередь говорить.

— Я пытаюсь понять, говоришь ли ты правду или просто то, что, по-твоему, я хочу услышать.

— Грейс, ты все еще держишь в руках мой член, — говорит Маркус хриплым голосом. — Ты хоть представляешь сейчас какого огромного усилия стоило бы мне придумать убедительную ложь?

Я запрокидываю голову, смотрю на него из-под ресниц и слегка сжимаю его эрекцию.

— Такого же огромного?

Он улыбается.

— Может, и не такого.

— Я должна разобраться с этим до того как ты уедешь, — говорю я, снова обнимая его.

Голос Маркуса звучит неуверенно, когда он спрашивает: — Ты пытаешься отвлечь меня, чтобы не отвечать на мой вопрос?

Я ничего не говорю. Просто опускаюсь на колени, прижимаюсь к его члену губами и продолжаю отвлекать его, чтобы поскорее закончить этот неловкий разговор.

Ночь кристально ясная и холодная. Я еду с опущенными стеклами в своем «Лексусе», позволяя ледяному ветру обжигать щеки, трепать волосы и выдувать из головы все лишнее. Я еду домой, избегая шоссе I-405, на котором даже в этот поздний воскресный вечер не протолкнуться, и выбираю извилистую двухполосную дорогу в каньоне. Она петляет среди гор Санта-Моника, соединяя внутренние долины с прибрежными районами Малибу и Пасифик-Палисейдс5. Этот маршрут длиннее, даже с учетом пробок на шоссе, но мне нужно побыть наедине со своими мыслями.

И, по правде говоря, я боюсь засыпать.

Кошмары никогда меня не покидали, но в это время года они приходят гораздо чаще. В течение нескольких недель, предшествующих Дню святого Патрика, они мучают меня почти каждую ночь с неумолимой жестокостью, с криками и кровавыми сценами, от которых я вздрагиваю и покрываюсь по́том, резко садясь в постели и дико глядя в темноту, чувствуя, как сердце колотится в груди.

Ничто их не излечило – ни психотерапия, ни лекарства, ни время.

У каждого есть свои демоны. Мои выходят поиграть по ночам.

В первые месяцы после аварии меня парализовали кошмары. Это было все равно что снова и снова переживать худший момент своей жизни в объемном звуке и ярких красках. Постепенно я научилась принимать их так же, как вы принимаете тот факт, что у вас рак. Сначала было много злости и отрицания, много страха и попыток договориться, отчаянных поисков лекарств и ответов, которые в итоге не принесли ничего, кроме изнеможения и осознания того, что я больше не властна над ситуацией.

Сон больше не был моим другом.

Мой собственный разум предал меня.

Летом и осенью мне легче. Тише. Демоны отдыхают. Но последние дни зимы и первые дни весны – сущий ад.

Шоссе Пасифик-Коуст в лунном свете просто великолепно. Океан темный, как чернила, и такой же неугомонный, как и я. Движение не слишком интенсивное, так что я мчусь вдоль побережья, слушая, как Нина Симон хриплым контральто поет блюз. К тому времени, как я добираюсь до своего дома в Сенчури-Сити, уже почти полночь. Я притормаживаю, подъезжая к высоким металлическим воротам, и машу охраннику в будке.

— Добрый вечер, мисс Стэнтон, — говорит он, приподнимая шляпу.

— Привет, Рой. Как дела?

Он кивает и улыбается.

— Лучше, чем я заслуживаю. Хорошего вечера, мэм,— говорит он и пропускает меня.

Парковщик забирает мою машину. В элегантном вестибюле из сверкающего стекла и мрамора ночной консьерж приветствует меня. Избегая своего отражения в зеркалах, которыми увешаны стены, я поднимаюсь на своем лифте на нужный этаж. Затем подхожу и открываю дверь, и вижу свою темную квартиру и потрясающий вид на ночной ЛосАнджелес из окон гостиной.

Я кладу сумочку на консоль у двери и снимаю туфли на каблуках. Я не включаю свет. Просто какое-то время стою в темноте, глядя на ночное небо, на огни, которые сверкают, как далекие бриллианты.

Я думаю обо всей той радости, что царила сегодня в больнице. Обо всей этой любви, тепле и слезах счастья.

В моей гостиной холодно и тихо, как в могиле. В такие моменты мое одиночество становится невыносимым, таким острым и жгучим, что мне едва удается дышать.

Это одна из причин, по которой я выбрала свою профессию. Я ничего не могла с собой поделать. От того, что меня мучило, не было лекарства, поэтому я хотела помогать другим, которые, возможно, сталкивались с чем-то подобным. Я понимаю, что заставляет людей оставаться в отношениях даже после того, как любовь уходит. Я знаю, почему они соглашаются на меньшее, чем заслуживают, терпят слишком многое и годами страдают, вместо того чтобы все бросить и уйти.

Потому что одиночество может вас убить.

И даже если это не убьет вас физически – а это вполне возможно, ведь душевные болезни часто приводят к болезням физическим, – это может убить вашу душу.

Что во всех смыслах хуже.

Просто спросите меня.

Я иду босиком на кухню, включаю верхний свет, достаю из морозилки замороженный ужин, разогреваю его в микроволновке и ем прямо из пластикового контейнера, стоя над раковиной. Потом иду в спальню. Умываюсь, чищу зубы, раздеваюсь и ложусь в постель. Я смотрю телевизор, пока глаза не закрываются, переключаясь между вечерними ток-шоу и старыми фильмами. Наконец в три часа ночи, когда я уже не могу бороться со сном, я выключаю телевизор.

Затем, уставившись в потолок и сжав руки в кулаки, я жду, когда меня поглотит тьма.

Грейс

На следующий день в час дня я ем салат за своим рабочим столом в кабинете, и тут раздается звонок. Я беру трубку, говорю: — Грейс Стэнтон слушает, — и смеюсь, услышав острый, как бритва, ответ.

— Та Грейс Стэнтон, семейный психотерапевт для звезд, ярая противница обязательств и убежденная дикоголичка6?

— Дикоголичка? — повторяю я, ухмыляясь. — Это что-то новенькое, Кэт. Бонусные баллы за креативность.

— Либо так, либо «меретрикс, пожирающая член».

— Меретрикс? Ты