Недавно вот «Мастера и Маргариту», впервые со школы. И знаешь, поняла, что всегда была на стороне Воланда.
Не удержавшись, Дмитрий громко хмыкнул — поняла она! Это же видно с первого взгляда. Алена проигнорировала смешок собеседника, хотя явно услышала и точно не спутала с помехами на линии.
— Его цинизм и жестокость — это не наказание, а обнажение. Честный взгляд на отражение в зеркале… — голос девушки окреп, играя гранями живого, острого ума.
— А Маргарита? Готова на все ради любимого, даже на смерть и бал у сатаны. Разве не разумнее было остаться в достатке, с успешным мужем? — Фаркас понимал, что играет на грани фола. Что этот вопрос — почти заданное в лоб: «Стоит ли твой идеальный мир той цены, что ты платишь ежедневно?» И все же не мог удержаться, представляя, как она в ответ недовольно щурится и поджимает губы. Алые. Мягкие и чертовски сладкие на вкус.
— Она смогла выбрать, — парировала Алена. — В отличие от многих. Решить для себя между долгом навязанным и долгом, принятым добровольно.
Дмитрий чуть было не спросил — а как с ней? В мире Алены чего больше — навязанного другими или самостоятельно взваленного на плечи? Но смолчал, слушая голос девушки, как мелодию.
Разговор уходил все дальше от быта, углубляясь в философию, искусство, основы мироощущения. Они говорили о том, почему «Форрест Гамп» — не история о любви, а откровение о чистоте неиспорченной души. Спорили, можно ли простить Раскольникова. Дождь усиливался, превращаясь в сплошную стену воды. Потоки с козырька лились на плечо косухи и насквозь пробивали плотную ткань джинсов, но мужчина не чувствовал неудобства. Он ловил страсть сквозь мембрану динамика, яркие эмоции жизни в голосе, который забыл о высокомерном равнодушии.
— Знаешь, — сказал уже под конец, когда паузы между темами стали затягивать, — в салоне был твой жених, верно?
На том конце наступила тишина. Потом тихий, усталый выдох.
— И что если «да»?
— Я понял кое-что. Почему ты села на мой байк. Почему свалила из клуба с первым встречным. Ты не замуж выходишь. Ты заступаешь на дежурство, как сиделка или нянька. Достойно уважения и сожаления… Чего больше я пока не решил.
Фаркас не ждал ответа. Хорошо уже то, что Алена не бросила трубку, потому что он лез не в свои дела. В тишине, разбавляемый стуком капель о металл, раздался едва слышный прерывистый вздох. Пауза давила, требовала разрядить обстановку. Иначе все — пропал. Первый звонок окажется последним, и течение жизни разнесет их каждого в свою сторону. Надеясь вернуть легкость, Дмитрий предложил:
— Хорошо, Аленка, давай блиц. Без раздумий. Называешь первое, что приходит в голову, если хочешь — поясняешь почему. Готова? Поехали! Художник.
— Караваджо, — почти сразу ответила девушка. — Свет и тень. Грязь и святость. Правда.
— Уважаю, — одобрил он. — Поэт.
— Пастернак. Не крик, а шепот. Не надрыв, а превозмогание. — В ее голосе послышалась сдерживаемая сила, преодолевающая любые проблемы, игнорирующая слабости. Несмотря ни на что.
— Неожиданно. Я бы сказал — Высоцкий. Как раз наоборот — надрыв и охрипшая честность. Фильм?
— «Пролетая над гнездом кукушки», — выпалила девушка.
Умница, притворяющаяся своей в сумасшедшем доме и взбунтовавшаяся против системы? Дмитрий усмехнулся такой прямоте, парируя:
— «Побег из Шоушенка». Про терпение, надежду и тихую, методичную работу по освобождению. Книга.
— «Сто лет одиночества». Маркес.
— «Вино из одуванчиков». Брэдбери. О ценности момента. Музыка?
— Чайковский. Шестая симфония. Страсть и обреченность.
— Филипп Гласс и его Метаморфозы, — Фаркас на хотел останавливаться. Пока завуалированные откровения строили мост между ними, надо было пользоваться моментом. — Долгий взгляд на один и тот же пейзаж из окна, пока рассвет не сменит ночь. Ничего не меняется и в то же время становится другим. Так время корректирует смысл и суть, сохраняя форму.
— Страна, — продолжил, не давая Алене опомниться.
— Исландия, — выдохнула девушка. — Одиночество, которое освобождает. Холод, в котором греет только собственный огонь.
— Моя недалеко — Шотландия, — усмехнулся парень. — Суровая сила ветра, сдувающего лишнее и наносное. И виски, который согревает лучше женщины.
Трубка язвительно хмыкнула:
— Это точно не про алкоголизм?
— Нет. Просто честный вкус. Не уходи от темы. Грех.
— Инфантильность, — раздалось не слово, а резкий выстрел. — Вечное нытье и беспомощность. Нежелание нести ответственность за свою жизнь. Слабость, возведенная в принцип.
О ком бы Алена ни говорила, это было личное. Болезненная искренность дрожала между фраз.
— Верность, — Фаркас высказал с горькой иронией, почти насмешливо. — Слепая верность чужим правилам. Системе, которая тебя использует. Самый страшный грех — оставаться верным, предавая самого себя.
Еще один камень в ее огород и одновременно обвинение, которое он выдвинул себе перед увольнением.
— Добродетель? — Дмитрий перешел к следующему вопросу.
— Сила, — ответила она, поясняя, — не физическая, а воли. Умение собраться и достигнуть цели, иногда вопреки всему.
— А у меня снова верность, но в этот раз себе. Своим принципам. Даже если за них придется платить одиночеством. — Откровение освобождало и помогало утрясти бардак в голове. Мужчина закрыл глаза, представляя, как на балконе элитки на другой конце Питера девушка, привыкшая быть идеальной, обнажается не телесно, но духовно. Возводя откровенность в квадрат, куб, тетраэдр и дальше, снимая одну за другой установки и шелуху в интимном стриптизе телефонного разговора.
— И финалом — твоя мечта. Версия о замужестве не принимается, предупреждаю.
Дмитрий хотел вызвать улыбку, но трубка замолчала надолго, так что показалось — ответа не будет.
— Легкость, — наконец выдохнула Алена. — Проснуться и не чувствовать груза планов, обязательств, ожиданий… Просто жить, делая, что хочется, а не то, что должно.
В ее голосе не было страха, только выстраданная, прорвавшаяся наружу тоска по простому человеческому счастью, которое она сама у себя и отняла.
— Найти себя, — закончил Фаркас, — и не извиняться за то, кем стал.
Где-то под дождем на Крестовском раздался приглушенный, похожий на стон всхлип:
— Мне надо идти, Дим… — впервые сказанное вслух имя, как подтверждение зародившейся между ними близости.
— Иди, Аленка. До завтра.
Мужчина первым положил трубку. Этот блиц сказал ему больше, чем час исповедей. В ответах девушки была та самая «тень Караваджо» — глубина, которая скрывалась под слоем идеального льда. Выбор Пастернака и
