где было не разойтись красиво. Первой остановилась Магда. Подняла взгляд – такой безмятежный, что я почти поверил, что в обрыве веревки ее вины не было. Мы пропустили их вперёд. Шерпы позади нас потеснились. Ветер ощетинился, метнул в лица снег. И в этой вихрящейся белой каше я вдруг подумал, что Бог не Тимошка, да... Нам, в отличие от Магды, погода благоволила.
Мы спускались дальше, уже не переговариваясь. Все силы уходили на то, чтобы не потерять ритм. Когда внизу, сквозь снежный сухой туман, начали проступать ровные ряды палаток штурмового лагеря, меня накрыла волна того облегчения, о котором не принято говорить. Кира держалась рядом. Не глядя на нее, я всё равно ощущал её присутствие…
В штурмовой лагерь мы вошли победителями. Ками, который спустился чуть раньше, помог снять рюкзаки и напоил нас с Кирой горячим чаем. Ох, вам не передать, какой это был кайф! Мы пили маленькими глотками кипяток с изрядной долей фармы. И было это кисло, где-то даже противно, но организм благодарил за каждую каплю влаги и полезных микроэлементов. Чай расползался по телу, возвращая в мышцы силу.
– Через двадцать минут начинаем спускаться, – сказал Ками. – Шторм будет к вечеру. Надо успеть в третий лагерь.
– Шторм? А как же Магда?
Ками пожал плечами, что означало, должно быть: «А хрен ее знает, глупая баба».
Мы с Кирой переглянулись.
– Даже не думай, – оборвал ее мысли я, считывая их так легко, будто обладал телепатией.
– Но она же…
– Профессионал, который в состоянии оценить свои силы.
Понимая, что я прав, и что оставаться для нас в штурмовом лагере и дальше – настоящее самоубийство, не говоря о том, чтобы выдвинуться вверх, Кира кивнула и вскользь коснулась моих пальцев.
– Тогда спускаемся.
Мы собрались. Я застегнул её пуховку на одну лишнюю кнопку, она поправила мне маску. Простые движения, в которых вдруг оказалось больше нежности, чем в любых словах.
За пределами палатки выл ветер. Злые, быстрые порывы хватали за капюшоны, пытались сбить с ног. Небо темнело, и солнечной подсветки, которая вела нас утром, больше не было. Побыв добренькой, гора возвращала себе прежний характер.
Мы осторожно двинулись вниз. Кира держалась хорошо. Лучше, чем многие мужчины, с которыми я ходил. Я чувствовал одновременно и гордость за нее, и тревогу. По пути нам дважды пришлось останавливаться, пережидая, пока порыв ветра стихнет. Один раз меня качнуло так, что я встал на оба ледоруба, вцепившись в склон. Кира прижалась к стене рядом. И может, потому, что я чувствовал ее рядом, страха не было. Только упрямство. Только желание жить.
Когда внизу, наконец, показались огни третьего лагеря, я сначала было подумал, что это мираж. Но чем ниже мы опускались, тем ярче проступило из мглы несколько крошечных оранжевых пятен.
Мы вошли в лагерь уже в наступающих сумерках. Шум ветра сменился звуками человеческой жизни: треска примуса, глухих смешков. Этот хаос казался почти домашним.
Кира сняла маску. На щеках выступили две полоски инея. Она выдохнула:
– Вот теперь можно и расслабиться.
Но где там… Покой нам только снился.
Глава 11
Кира
В базовый лагерь спустились, считай, играючи. Здесь, у подножья, ничто не указывало на то, что на вершине творится ад. Двигаясь, как два винтика в отлаженном механизме, мы с Горским шли буквально гуськом, и чем ниже спускались, тем легче становилось дышать. В тело по капле возвращалась жизнь.
Мы не спешили, хотя внизу нас, вполне возможно, уже ждал вертолёт. Это знание грело так же хорошо, как горячий чай.
Встретили нас тепло. Кто-то хлопнул по плечу Мишу, кто-то выдохнул: «Красавчики», кто-то улыбался нам с таким восторгом, будто мы совершили подвиг вселенского масштаба. Они просто не знали, что нам помогал сам Нанга-Парбат. Но были среди этих радостных голосов и обеспокоенные.
– Горский, это правда? – спросил один высокий, загорелый дочерна парень с ярко выраженным итальянским акцентом. – Про верёвку.
– Я альпинист, а не сказочник, – развел руками Гор.
– Это серьезное обвинение.
Я вздрогнула. Вот он, эффект одного короткого поста. В горах слухи распространяются быстрее, чем лавины.
– А разве я кого-то обвинял? – ухмыльнулся Миша. Но в его глазах мелькнуло что-то такое, что заставило меня взять его за руку и легонько, успокаивающе, сжать пальцы.
– Напрямую нет, но все поняли, в чей огород ты бросил камень.
– Я написал то, что видел, – ответил Миша спокойно, но жёстко. – Веревка была оборвана.
– Но… – парень замялся. – Это еще не доказывает того факта, что это сделала Магда.
– Да как такое докажешь, Локи? – вмешался в разговор пожилой швейцарец, прежде чем Миша успел ответить. – Тут каждый решает все для себя.
– Но по тропе проходят десятки людей… – не сдавался итальянец. Вокруг нас начал собираться народ. Все были несколько взбудоражены случившимся. Ведь если поверить нам, надо что-то делать… А официально, без доказательств, ты ничего не можешь. Если только сделать Магду нерукопожатной в своем кругу. И при случае обходить ее десятой дорогой.
– Но ты думаешь… – подал голос кто-то из наших.
– Я думаю, что эта чертова баба спятила после гибели Алекса, – перебил Миша. – Слава богу, мы остались живы. Но больше я на один маршрут с ней ни ногой.
Ребята переглянулись. Они явно ожидали другого. Скандала. Обвинений. Но восьмитысячники – не место для разборок. Здесь каждый сам за себя. И за того, кто рядом. Всё. Выводы, что называется, делайте сами. Горский явно не собирался никого убеждать.
Когда народ разошелся, Миша выдохнул. Я заметила, что на его виске дрожала тонкая жилка. Он держался, но здесь, внизу, его явно стал накрывать отходняк.
– Миш, есть хочешь? Или чайка? – решила предложить я, чтобы немного его отвлечь. Горский благодарно улыбнулся.
– Нет, есть не хочу. Чая…
Мы только успели выпить по кружке и закинуться поддерживавшей организм фармой, как над лагерем раздался характерный стрёкот лопастей. Сначала негромкий, будто кто-то вдалеке врубил радио, а потом всё громче, пока воздух вокруг не стал вибрировать. Вертолёт шёл низко, уверенно, и когда сел на выровненную площадку, поднял столб снежной пыли. Старший пилот махнул нам перчаткой:
– Поторопитесь. Погода портится.
Я обернулась на палатки, на флаги, на склон, который уходит к небу. На Нанга-Парбат, которая ещё вчера казалась
