class="p">— Вероника Андреевна Соболева, — он улыбнулся. — Скоро уже не Соболева. Ты выйдешь за меня?
Я замерла. Он стоял на колене посреди пустой квартиры — молодой, дерзкий, в промасленной футболке, с мозолями на ладонях. И смотрел на меня так, будто я королева.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Я хочу, чтобы у нашего ребёнка была настоящая семья. И чтобы ты была моей женой. Не тайной любовницей. Не сожительницей. Женой.
— Артём…
— Ты скажешь «да» или мне тут до вечера стоять? Колено уже болит.
Я рассмеялась сквозь слёзы.
— Да. Да, чёрт возьми. Да!
Он вскочил, подхватил меня на руки и закружил по пустой комнате. Я визжала и смеялась, а он целовал меня в губы, в щёки, в нос.
— Я люблю тебя, Вероника.
— И я тебя.
Мы переехали через неделю. Вещей было мало — две сумки, коробка с посудой, герань в горшке. Зато своё. Каждая мелочь была нашей. Мы купили диван, стол, две табуретки. Шторы я сшила сама — из дешёвого ситца в цветочек.
— У нас уютно, — сказал Артём в первый вечер.
— Очень.
— Ты счастлива?
— Да.
— Тогда я спокоен.
Ночью я лежала и слушала, как он дышит. Ровно, глубоко. Моя рука лежала на животе. Там, внутри, уже чувствовались лёгкие шевеления. Как пузырьки. Как маленькие крылья.
— Эй, — прошептала я. — Ты там? Это мама. У нас теперь есть дом.
И вдруг — толчок. Слабый, но отчётливый. Я замерла. Потом ещё один. Я схватила Артёма за плечо.
— Проснись! Скорее!
— Что? Что случилось? — он сел на кровати, сонный.
— Он толкается. Я чувствую. Дай руку.
Я прижала его ладонь к животу. Мы затаили дыхание. Прошла секунда. Другая. И — толчок.
— Боже, — прошептал Артём. — Это он.
— Или она.
— Он. Я чувствую — мужик. Привет, мелкий. Это папа. Ты там не хулигань.
Ребёнок толкнулся снова. Артём рассмеялся.
— Узнал. Точно мужик.
Я смеялась и плакала одновременно. Всё было правильно. Всё было так, как должно быть.
А потом наступило утро. И снова звонок.
— Вероника Андреевна? Это участковый Ковалёв. Вы не могли бы подъехать? Появились новые обстоятельства.
Я похолодела.
— Какие обстоятельства?
— Не по телефону. Жду вас.
Артём взял трубку:
— Мы приедем вместе.
В участке капитан Ковалёв выглядел смущённым.
— Соболева, я приношу извинения. Заявление вашего мужа оказалось ложным.
— Я знаю. Он сказал, что это Лиза его подговорила.
— Дело не в этом. Вернее, не только в этом. — Он помедлил. — Вчера Борис Семёнович признался, что триста тысяч действительно существовали. Но это были не его деньги.
— А чьи?
— Вашей дочери. Она копила их на новую машину. И когда вы ушли, она решила, что вы их забрали.
— Но я ничего не брала.
— Знаю. Деньги нашлись. Они лежали в коробке из-под обуви, в шкафу Лизы. Она просто забыла.
Я закрыла лицо руками.
— Господи. Лиза забыла, где лежат её собственные деньги, и обвинила меня в воровстве?
— Похоже на то.
— Это какая-то чудовищная глупость.
— Согласен. Но дело закрыто. Претензий к вам нет.
Я вышла из участка на ватных ногах. Артём обнял меня за плечи.
— Всё кончилось.
— Кончилось ли? Лиза меня ненавидит. Борис запутался. Мы втроём натворили столько, что не распутать.
— Распутаем. Со временем.
Я посмотрела на него. Он был спокоен. Как скала. Как якорь, который держал меня в этом шторме.
— Ты правда веришь, что всё наладится?
— Верю. И ты верь. У нас теперь дом. У нас будет ребёнок. Это главное.
Я кивнула. Дом. Ребёнок. Любовь. Всё остальное — пепел. Пепел старой жизни, из которого мы строили новую.
Вечером мы сидели на подоконнике и смотрели на закат. Артём гладил мой живот. Внутри толкался наш сын. Я знала — сын. Чувствовала.
— Как назовём? — спросила я.
— Егор.
— Почему Егор?
— Красивое имя. Сильное. И редкое сейчас.
Я замерла. Егор. Так звали того парня. Байкера. Мою первую любовь. Ту, что погиб. Артём не знал. Или знал?
— Почему ты выбрал это имя?
— Просто нравится, — он пожал плечами. — А что?
— Ничего. Егор — хорошее имя.
Я положила голову ему на плечо и закрыла глаза. Может, это судьба. Может, совпадение. Но я решила не спрашивать. Просто жить дальше.
Впереди была новая жизнь. И новая глава. Самая важная.
Глава 16. «Границы жизни и смерти»
На седьмом месяце я проснулась от боли.
Тупая, тянущая, она начиналась внизу живота и расходилась волнами по всей пояснице. Я лежала в темноте и считала. Раз. Два. Три. Боль отпускала. Потом возвращалась снова.
— Артём, — я потрясла его за плечо. — Кажется, началось.
Он сел на кровати мгновенно, будто и не спал.
— Роды? Но рано же. Ещё семь месяцев только.
— Не знаю. Но мне больно.
Он включил свет. Я увидела его лицо — бледное, испуганное. Таким я его никогда не видела.
— Я вызываю скорую. Лежи. Не вставай.
Дальше всё было как в тумане. Синие мигалки за окном. Носилки. Белый потолок больничного коридора, который плыл надо мной. Врачи говорили быстро, перебрасывались терминами — «отслойка», «угроза преждевременных родов», «сохраняющая терапия».
Меня привезли в палату, поставили капельницу. Боль немного отступила,
