идеально подчеркнула бы арт-объекты и картины — минималистичные, авангардные или абстрактные. На широком деревянном столе не хватало цветов или хотя бы вазы с фруктами, а повсеместное стекло так и хотелось разбавить римскими полотняными шторами.
— Это не только свет, но и сотни отражений, — самой себе сказала девушка, разглядывая свой обнаженный силуэт в двери из тонированного стекла или пластика. Алекс настолько любит себя, что постоянно хочет смотреть? Вряд ли, скорее зеркальные поверхности не позволяют забыть, кто он на самом деле.
Тихо ступая на кончиках пальцев, Анна подошла к выходящему на море окну, на полу у которого все еще лежало разорванное синее платье и сорванное с нее белье.
— Нда, из одежды уцелели только чулки и лифчик. Мне предстоит весьма интересное возвращение в цивилизацию, — поддев остатки кружевных стрингов пальцами, Орлова вспомнила, как Шувалов взял ее в первый раз — грубо, почти насильно. И каким контрастом стала их близость в джакузи. Как может в одном человеке сочетаться дикий жестокий зверь и ласковый чуткий любовник? Хотя ничего удивительного — держа в руках обрывки одежды и вспоминая эгоистичную резкость дефлорирующего секса, Аня ощутила вязкое тянущее возбуждение, словно ей хотелось именно того необузданного Алекса — берущего, а не спрашивающего. Девичьи плечи передернулись, сбрасывая наваждение. Власть и сила, безусловно, привлекали. Еще тогда, в первую встречу на крыше все решил поцелуй — нахальный, знающий, как подчинять и поражать в самое сердце. Было бы ей легче, будь Шувалов более чутким? Морально — да, а вот физически… «Сделанного не вернешь!» — рассудила Анна, отшвыривая бесполезный лоскут, в который превратились трусики, и оглядываясь. Где-то здесь за панелью светящегося стекла была дверь в ванную комнату…
Орлова шла вдоль каменной стены, бездумно ведя пальцами по холодному покрытию и глядя на свое темное отражение. Она стала женщиной. Что изменилось? Ну кроме растяжения и стертой кожи между ног? Боковая панель, реагируя на ее движение, загорелась мягким приглушенным светом. За матовым стеклом угадывались силуэты мебели — определенно не раковины и душа. Еще одна комната? Девушка осторожно толкнула дверь, и та беззвучно отъехала в сторону, открывая проход в помещение, отделанное панелями из темного дерева. Задняя стена, по архитектурной традиции этого дома, была стеклянной и выходила в некое подобие парка. По крайней мере, тусклый свет, падающий из окон, выхватывал у ночи не хаотичную лесную поросль, а кустарник, гравийную площадку и пару садовых кресел. Сама комната явно была кабинетом Александра Шувалова и, по совместительству, баром, кинозалом и филиалом библиотеки. Еще один книжный стеллаж во всю стену, еще один кожаный диван напротив не камина, но плазменной тв-панели, большой письменный стол с аккуратно сложенными папками документов и ноутбуком и довольно странно смотрящаяся здесь шведская стенка с турником и скамьей для пресса. В отличие от гостиной, кабинет выглядел более обжитым — хозяин явно проводил здесь куда больше времени, чем в большом зале, встречая гостей. На низком придиванном столике стояла початая бутылка виски и один стакан. На перекладине турника висело полотенце. А рядом с ноутбуком лежала открытая папка, расцвеченная яркими стикерами заметок. Аня знала, что подглядывать нехорошо. Но загадки Шувалова манили, требуя непременно сунуть нос в его дела.
Сердце учащенно забилось, когда, крадясь на цыпочках, словно воришка, девушка подошла к столу и заглянула в документы. Шведский! И судя по карандашным пометкам на полях Шувалов его знает. Почему тогда в «Золотых соснах» переговоры шли на русском — ради единственной участницы, которой потребовался бы перевод? Или вообще вся эта встреча в загородном клубе — ловушка для дурехи, летящей на яркий свет страсти и вожделения?
Задумавшись, Анна сморщила нос и принялась выстукивать пальцами простенькую мелодию, барабаня по краю стола. Мизинец промазал, соскочив со столешницы и зацепившись за выдвинутый ящик. Орлова прищурилась, рассматривая — через щель выглядывал замусоленный треугольник плотного картона или фотобумаги. Вламываться в кабинет генерального директора уже было сомнительной затеей, а вот шарить без спроса по ящикам чужого стола и вовсе тянуло на особо тяжкое преступление. Но как же сильно хотелось узнать хоть что-то о мужчине, который уже семь месяцев не давал покоя ее душе!
Затаив дыхание и замерев, девушка прислушалась. Тишина. Только едва слышный ветер за окном, качающий деревья, да мерное гудение электроприборов. «Одним глазком!» — пообещала себе Аня и, открыв ящик, вытянула на свет старый снимок, замусоленный и помятый. Фотография походила на те, что традиционно делают в школе — учителя и весь класс покорно улыбаются в камеру. На этом фото также были дети разных возрастов — от малышей начальной школы до подростков. Не много — двенадцать или четырнадцать человек в строгой, но какой-то разномастной одежде, кто в джинсах и свитерах явно с чужого плеча, а кто чуть ли не костюмах-тройках. По центру кадра сидела женщина в инвалидном кресле. Лидия Шувалова — сообразила Анна, вглядываясь в лица детей. Девушка догадалась, что фотографию сделали во время предвыборного тура, когда бизнесвумен посещала детские дома со спонсорской помощью. Где-то на снимке должен быть и маленький Саша…
Алекса Орлова нашла почти сразу — худощавый серьезный мальчик в клетчатой рубашке не то чтобы чем-то выделялся среди других детей, просто четверо из пятерых стоящих с ним рядом были перечеркнуты черной ручкой. Три парня, двое постарше и один наверно также лет одиннадцати и, судя по светлому платью, девочка. Ее лицо было не просто замазано, а протерто почти насквозь, словно кто-то долго и методично мусолил пальцем или ластиком именно по этому фрагменту. Все, что удавалось разглядеть это рост — примерно такой же, как у держащего ее за руку Александра, и цвет волос — светло-русый, как пшеничное поле. Точь-в-точь как у Анны Орловой.
Девушка поднесла снимок под лампу, стараясь рассмотреть еще какие-то детали, но кадр был не особенно четкий, и все, что еще удалось заметить — это контур, как от непишущей ручки, вдавленный в глянец фотобумаги, очерчивающий силуэт еще одного мальчика лет десяти, прижавшегося вплотную к Шуваловой. У него было открытое круглое не особо запоминающееся лицо. Аня прищурилась, переключая внимание на Александра, словно пытаясь через снимок заглянуть в само прошлое…
— Разве я разрешал рыться в моих вещах⁈ — низкий голос был тих и ровен, но ярость в нем громыхала раскатами грома.
Алекс стоял в дверях — голый, взбешенный, со сжатыми в кулаки ладонями. Поймана с поличным! Некуда бежать, негде прятаться и нелепо делать вид, что случайно ошиблась дверью.
Таким Аня Шувалова еще не видела —
