под ударом.
Год он доучится, но что потом? Перед десятым классом запросят подтверждение регистрации, таковы уж внутренние правила, а дальше что? Правда, до этого еще дожить надо.
Я воткнула нож в картофелину, покачала ее из стороны в сторону, раздумывая, как выгребать из этой… из этого положения. Договориться с Димой по-хорошему теперь уже не удастся. Вчера я своими руками сожгла все мосты. Поддалась слепой жажде мести, уж очень хотелось ощутить, каково это блюдо на вкус. Оно оказалось холодным, невкусным и оставило горечь. Да еще и всю энергию вычерпало, я теперь, как раздавленный лягушонок барахтаюсь в пыли в надежде, что раны заживут, и я снова весело бултыхнусь в канаву.
В понедельник я выскочила из дома раньше, чем обычно. Мой уютный дом превратился в тюрьму, из которой хотелось сбежать.
– Зайди к Марине Михайловне, - сказала Ниночка, отводя глаза.
Я быстро посмотрела на часы – до открытия магазина оставалось еще пятнадцать минут. Я не опоздала, тогда что? Ниночка ходила вокруг манекена, расправляя складки на платье. Делала она это очень старательно, что было явным сигналом – хозяйка сегодня не в духе и прилететь может, за что угодно.
– Ты уволена, - Марина Михайловна даже не соизволила на меня посмотреть. – Расчет бухгалтерия переведет в течение недели. Часть зарплаты я списала за штрафы. Ты свободна.
Я открыла рот, чтобы спросить, что случилось, но в этот момент хозяйка подскочила и заорала, некрасиво кривя рот:
– Вон, я сказала! Это понятно?!
Глава 22
Глава 22
Лида
Крики я не переношу с детства, а когда на меня орут, цепенею. В голове становится пусто и звонко, а пальцы начинают мелко и противно дрожать. Голос тоже. Поэтому мне никогда не удается постоять за себя. Даже если бы в этот момент нашлись нужные слова, то произнести их я не смогу.
Я выскочила за дверь, чувствуя, как подкашиваются колени. Вихрем проносились кадры последних смен. Где? Что я натворила? Ни одно платье не испортила, жалоб тоже не было, наоборот, на сайте появилось два новых отзыва, где клиентки с восторгом меня благодарят. Одна написала, что у меня не только талант почувствовать, какое платье подходит, но и чудесные руки.
Начав работать в салоне, удивлялась, как замолкали даже самые привередливые гостьи, когда я ловко застегивала крохотные пуговки, убирая волосы, едва касалась кожи, отдавала тепло, накопившееся в кончиках пальцев.
– Мам, погладь,- просил Лёнька, если болел или сильно уставал.
И я проводила ладошками по лицу, по шее, сбрасывала налипшее, как паутина зло, а взамен кутала в заботу и чистоту. Любила положить руки ему на уши. Хоть так помочь. В детстве он говорил, что я делаю ему море. Наверное, потому, что в голове раздавалось легкое шипение, будто соленые волны набегают на берег.
И вот сейчас точно также шипело у меня в ушах. Я не могла поверить в то, что услышала. Но тон Марины Михайловны не оставлял ни малейшей надежды на понимание или хотя бы объяснение.
И всё-таки я рискнула. Хотя больше всего на свете мне хотелось сползти вниз, обхватить голову руками и прохныкать: божечки, ну почему это всё со мной? За что?
Я досчитала до десяти, а потом быстро, чтобы не передумать, рванула на себя дверь. Марина Михайловна к моему демаршу оказалась не готова. Глаза округлились от возмущения, медный стриженый ершик волос встал дыбом. Она кривила губы, как будто пыталась удержать ругательства, а уж материлась Марина Михайловна, порой, так, что краснели мужики. Весь ее вид немо вопрошал: да как ты осмелилась?!
Я набрала в грудь воздуха.
– Марина Михайловна, я прошу, нет, я требую объяснить, по какой причине вы меня увольняете.
К моему удивлению, голос дрожал не сильно, хотя дыхание перехватывало, а сердце долбилось о грудную клетку, причиняя боль.
Напомаженные волосок к волоску брови удивленно поползли вверх. Хозяйка издала странный звук: то ли смешок, то ли кашлянула. Затем уставилась на меня змеиным взглядом, от которого немедленно пересохло во рту.
– Пятница. Ресторан. Твои видосики. Еще вопросы есть?
Он и сюда добрался! - промелькнула мысль.
– Нет? До свидания. Трудовую заберешь в офисе.
И застрекотала по клавиатуре, окончательно подтвердив, что разговор не имеет смысла.
– Марина Михайловна, - звенящим от напряжения голосом сказала я, - Дима вам, наверное, не всё рассказал. Я сделала это не просто так. Он изменил мне. И не просто гульнул, а заделала ребенка вертихвостке, которая ложится под каждого встречного мужика! Эти видосики, как вы выражаетесь, это крик отчаяния, это моя боль! Он унизил меня, так почему я должна была это проглотить?
Я почти кричала, и мне было всё равно, что меня услышат в зале. Если в салоне никого нет, Ниночка всё равно подслушивает.
Замолчала. Замерла натянутой струной. Рыдать и жаловаться, а тем более просить не выгонять меня – не стану. Найду другую работу, хотя всё так не вовремя. Завтра наверняка случится еще что-нибудь, и я уже начинаю привыкать к этой мысли.
А самое ужасное, что, кажется, я понимаю, почему так быстро на меня обрушились неприятности. Я причинила зло. Пошла против своей души. Предала себя и свои принципы держаться подальше от любой грязи.
Поддалась Светкиному порыву. Подумала, что тоже могу быть такой. Яркой, решительной, дерзкой и смелой. Но судьба больно меня приземлила. Это Свете такие вещи сходят с рук. А мне лучше не высовываться. Сама же и получу. Вот и получаю.
Посеешь ветер – пожнешь бурю. Так говорила бабулечка. И оказалась права. Как всегда, тысячу раз права.
Что ж, сама заварила кашу, сама и буду расхлебывать. Но напоследок хотя бы выскажусь.
– Да причем тут твой Дима, - зло проговорила Марина Михайловна.
Откинулась в кресло, задумчиво покрутила в пальцах ручку, потом швырнула ее на стол. Она покатилась и упала. Хозяйка вздохнула и потерла пальцами лоб.
– Алиса, видео с которой ты сгенерировала, моя дочь. От первого брака. Вот и думай.
Я закрыла и открыла глаза. Как глупая кукла, которую вытащили из коробки и положили обратно. Через несколько секунд нашла силы ответить.
– Я ничего не подделывала. Это видео настоящее. Любой специалист докажет.
– Моли Бога, чтобы я на тебя в суд не подала, Лида, - равнодушно, как будто и не орала несколько минут назад, сказала женщина. – Либо за клевету и оскорбление чести и достоинства, либо за скрытую съемку и
