машинах.
— Развяжи меня и, возможно, вместо того чтобы наслаждаться твоей долгой и медленной смертью я попробую убедить папу…
Я шумно вдыхаю.
Мама плачет. Нокс ругается. Моего отца подстрелили арбалетным болтом…
Грудь распирает от чувства вины так, что я едва могу дышать.
— Орион? — мой голос надламывается. — Ты убил моего отца?
Его взгляд становится мягче.
— Нет, детка. Как бы Сол это ненавидел, но Бордо и потомки Кинга Фьюри — семья. Кроме того, — он выдыхает, — он нам нужен. В болте была слабая доза транквилизатора. Я вырубил его максимум на несколько часов. Только чтобы мне и братьям хватило времени выбраться.
— Так он в порядке?
— Конечно. Бордо нам не враги.
Меня охватывает облегчение, заставляя обмякнуть на сидении, но лишь до тех пор, пока я не вспоминаю остаток ночи.
— А Озиас?
Его лицо мрачнеет.
— Последнее, что я слышал — он в больнице.
— В больнице?
Он кивает.
— Я его порезал. Дэш сказал, что он поправится, но я позаботился о том, чтобы он больше не смог улыбаться.
— О боже. Вы и правда чудовища, — шепчу я, и мой голос опять звучит хрипло.
— Кстати об этом. У меня для тебя кое-что есть.
— Мне от тебя ничего не нужно.
— О, еще как нужно.
Он подпирает руль коленом и берет с пассажирского сидения бутылку с водой. Подаренный им букет будто в насмешку лежит рядом с арбалетом и отделенной от него металлической трубкой с иглой на конце. Дротик с транквилизатором.
Сердце пропускает удар, но я заставляю себя смотреть в окно, делая вид, что пытаюсь успокоиться, а не придумываю план. Когда я двигаюсь, телефон и подвязка впиваются мне в бедро. Если бы я смогла до него дотянуться, то позвонила бы папе…
Орион большим пальцем открывает пластиковую крышку бутылки и опускает в нее соломинку под таким углом, чтобы я могла попить со своего места.
— Разве чудовище дало бы тебе воды? Уверен, твой язык царапается, как наждачка.
В ответ мой язык выскальзывает изо рта и облизывает еще более пересохшие губы. Но я собираюсь стоять на своем.
— Я попью, если ты меня развяжешь.
— Чтобы ты на меня набросилась и убежала куда глаза глядят? — он усмехается. — Ну уж нет.
— Тогда не буду, — хриплю я.
Его хорошее настроение улетучивается, а голос становится ниже.
— Пей воду, Луна.
Интересно, почему его приказ прокатился прямо к низу моего живота? Мышцы у меня внутри должны перестать выделывать долбаные гранд-жете и пируэты.
Я сощуриваюсь.
— Что, снова пытаешься меня опоить?
Его пальцы сминают бутылку, а лицо мрачнеет от гнева, когда он ставит бутылку в подстаканник.
— Я тебя не опаивал. Я действительно хотел тебя вырубить…
— Вопрос формулировки?
—...очень слабой дозой, которую истратил на твоего отца, — он смотрит на меня. — Я хотел дать ее тебе, только чтобы безопасно тебя оттуда вытащить. Но Луна, ты уже теряла сознание к тому моменту, и у мразей, которые подсыпали тебе наркотики, были куда худшие намерения. За это можешь поблагодарить своего несостоявшегося женишка.
— Зи? Я тебя умоляю. Озиас — джентльмен. Рыцарь в сияющих доспехах. Он бы и мухи не обидел.
— Уверена? — он берет телефон из второго подстаканника, ищет в нем что-то и показывает мне.
Фото размыто, но я могу разглядеть лежащего на затопленной кровью земле светловолосого парня с перерезанным горлом.
— Господи, ты убил Руфуса? Зи правда в больнице, или ты и его прикончил? — кричу я, вспомнив туманную сцену на дорожке.
— Нет. Если бы хотел, я бы так и сделал. Но если бы я мог повернуть время вспять, его ждала бы смерть пострашнее, чем у кузена. Потому что это, — он увеличивает картинку, чтобы был виден пластиковый пакетик с таблетками, лежащий поверх тела, — новый наркотик для вечеринок, Пайнинг. Мой брат узнал это по марке на таблетке. Если коротко, это смесь рогипнола и экстази. Помнишь, как я отобрал у тебя рюмку перед тем, как мы пошли танцевать?
Ужас разливается у меня в животе.
— Ага…
— Мы нашли у Руфуса наркоту после того, как Барт намекнул, что сделал тебя более «сговорчивой», — последнее слово звучит как полное смертельной угрозы рычание перед тем, как он легко бросает телефон на пассажирское сидение. — Я думал, что в той рюмке был отравленный напиток. Потом ты сказала, что это была не она, — он потирает лоб. — Чем ты думала, детка? Надо же было взять выпивку у Бартоломью Уайлда!
— Уайлда? — я таращусь на него во все глаза. — Нет, нет… Они из Трэшеров. Друзей семьи.
С мрачным выражением на лице он качает головой.
— У твоего отца была неверная информация. Трэшер — приемный отец Озиаса. А сам Озиас и его кузены? Они — Уайлды. Но даже не говоря об этом, ты познакомилась с Бартом и Руфусом буквально вчера вечером. Это было безрассудно.
— Я не безрассудная. Со мной никогда не случалось ничего настолько плохого.
— Да, потому что я тебя защищал.
— О чем ты говоришь? Меня защищал папа. Его тени. Мой брат, Бенуа…
— И я, — перебивает Орион, показывая пальцем себе в грудь. — Я годами находился в Новом Орлеане. Присматривал за тобой. Делал все, чтобы не случилось того, что произошло, стоило мне отвлечься на пять чертовых минут.
Я бросаю на него злобный взгляд.
— Обвиняешь жертву?
— Ни разу. Если я кого и обвиняю, то только себя. Но блядь, детка, тебе нужно быть внимательнее. То, что твой отец — король среди своих, делает мишенями его и всех, кого он любит. Он пытался тебя защитить, но его территория стала слишком большой после того, как он захватил почти весь юг. Озиас с кузенами нашли брешь в его защите. Уайлды нацелились на девочек из Труа-гард сразу после того, как узнали о соглашении.
Я анализирую информацию, решая, с какими из его слов начать спорить, а какие откроют путь к новым ответам. Сейчас он болтает без умолку, но папа учил меня задавать правильные вопросы до тех пор, пока ответы не иссякнут.
— Папа сказал, что я могу не переживать из-за соглашения. Он отказался от него, потому что это была попросту хрень, и вы, Фьюри, об этом знали. Если я и в опасности, то только потому, что вы втянули нас в войну, рассказав врагам о союзе, которого никогда не должно было быть.
— Нихуя подобного, — рычит он. — Это твой отец пытается отказаться от клятвы, которую сам дал. Моя семья в точности соблюдала соглашение, включая даже обещание держаться подальше. Мы лучше всех знаем, что стоит на кону, и никогда не подвергли
