газеты: пучок зелёного лука, шесть отварных яиц, три жирных сардельки, шмат солёного сала, порубленный на неровные бруски размером с мой палец. Краюха ароматного хлеба, нарезанные кольцами соленые огурцы (свои, бочковые, как пояснила тётя Зина) и рюмка невыносимо пряной домашней горчицы, от одного запаха которой свербело где-то в области затылка. Запивать кушанья предлагалось самодельным квасом, резким, в меру сладким и даже чуточку алкогольным, как мне показалось.
Едва успела отломить кусок хлеба и надкусить сардельку, как в магазин вошел оборванный мальчишка из числа беспризорников, каких много в наших окрестностях. Воровато оглядываясь, приблизился к холодильному прилавку с колбасами, за которым мы привычно обедали, и тоненьким голоском спросил, нет ли очисток от яблок или ещё чего пожевать.
Тетя Зина охнула, шлёпнула поверх трапезы ещё один газетный разворот, явно чтобы прикрыть пиршество от голодных глаз мальчонки, и переваливаясь каракатицей, потопала к витрине с фруктами. Схватила отобранный мною ящик с уцененными обрезанными фруктами, докинула пару хороших яблок и вручила оборванцу.
Я всё это время наблюдала за происходящим с немым изумлением. Во рту куски хлеба и сардельки, но прожевать их не смела.
Пацан, по виду лет десяти, цепко впился грязными ладошками в коробку, наспех поблагодарил женщину и со всех ног побежал к выходу, а по пути выудил из коробки замызганное яблоко с черным боком, которое я, видно, пропустила, и жадно вгрызся в гнилую плоть. Не жевал совсем, проглотил целиком и тут же вновь запустил зубы в немытый фрукт.
Я выплюнула на ладошку куски еды и, давясь рыданиями, побежала в подсобку. Поверить не могла, что кто-то может почитать гнилые, мерзкие, склизкие фрукты за лакомство! И я ещё имела наглость жаловаться на жизнь! Мол, папка у нас забулдыга и дебошир да мамка бессердечная, слова доброго от неё не дождешься. А другие вон как живут! Кусок хлеба у них только по праздникам…
Эта ситуация выбила из колеи на весь день. Возвратилась домой и бесцельно слонялась по комнатам, наводя порядок. Но на самом деле лишь переставляла вещи с места на место. Мне дико больно от того, что не догадалась дать мальчику ничего от себя. Что стоило, к примеру, вручить ему булку хлеба? Или угостить его пачкой печенья? А он хоть знает вкус сдобной выпечки?
Из дурацких раздумий меня вырвала Милка:
— Систер, там к тебе пришли, — и улыбка на лице хитрющая, будто все мои постыдные тайны знала.
Поглядела на часы. Господи! Мы же договаривались с Андреем на семь, а уже четверть восьмого. Выскочила в коридор, чмокнула парня в щеку.
— Извини, извини, извини! — заталдычила, как заведённая, и поспешила в ванную, чтобы убрать ведро и тряпки. — Я буду готова через пять минут, обещаю.
— Да не торопись, малая, — вполне миролюбиво отозвался Андрей. — Мне в коридоре куковать или лучше сразу на лестнице?
Засмеялась, совершенно как маньяк, словно ржавым гвоздём по стеклу водят.
— Нет, конечно, — поймала его за руку и проводила в нашу комнату. — Можешь подождать здесь. Чаю хочешь? Милка сделает, если что.
— Вот ещё, — фыркнула сестра, которая за весь день палец о палец не ударила, и сейчас продолжала оккупировать кровать в славном безделье. — Тебе надо, ты и пои его чаем. Твой хахаль, между прочим.
Мне некогда препираться. Набрала из шкафа вещи и спряталась за дверью ванной. Андрей остался расхаживать по комнате с видом посетителя в наискучнейшем музее.
— Как ты меня назвала? — услышала его вопрос, адресованный Милке.
— Хахалем, — дерзко ответила младшая. — Разве я не права? Вы не встречаетесь? Мамка вон каждый вечер только о том и твердит, что Анька со дня на день в подоле принесёт.
Запуталась в рукавах футболки и мысленно пообещала себе, что придушу мерзавку ночью. Трепло!
— Не принесет, можешь так матери и передать. У нас всё серьёзно, вначале поженимся, потом внуков родим, как у Деда Мороза со Снегурочкой.
Не могла разобрать, смеялся он или с полной ответственностью заявлял насчёт женитьбы. Надела джинсы, носки и принялась за волосы.
— Это чьё? — новый вопрос Андрея.
— Анькино, песни туда переписывает. Своего-то таланта нет.
Не понимаю, откуда в Милке это неуёмное желание запятнать меня в глазах Андрея. Что ни фраза, то кусок вонючего навоза, летящего в мой огород. Завидует, паршивка, что за мной ухаживает такой парень, а вокруг неё шпингалеты прыщавые?
Зацепила пряди с висков на затылке заколкой и уже готовилась выйти, как Милка задала очередной бесцеремонный вопрос:
— А она вообще тебе нравится или так, поматросить и бросить?
Задушить? Нет, это слишком лёгкая смерть. Моё бурлящее гневом подсознание требовало кровавой расправы.
— Нравится, — немногословно молвил Андрей, и я вернулась в комнату.
На младшую не осмеливаюсь смотреть, думается, в экстремальных ситуациях взглядом и убить можно. Хотелось немедленно уйти, но Смолягин начал декламировать стихи из моей тетради:
"Или, может быть, в стекла оконные
Сердцем осени постучимся.
Разбудить нам печали сонные
Тихим стоном души случится.
И нас с тобой не отыскать, всё что мы есть — вода.
Лишь остается ждать серебро дождя".
— Я знаю эту песню, — произнёс после того, как вполне мелодично пропел припев. — Несколько раз слышал по радио, называется вроде…
— "Серебро" Дельфина, — подсказала.
— Точно, нудная такая, — согласился Андрей. — Стихи красивые, если вдуматься.
— Мне у него больше всего песни "Надежда", "Любовь" и "Война" нравятся. Маме передай, что я гуляю до одиннадцати, — железным тоном обратилась к сестре.
— Ага, разбежалась. Попугая заведи, чтобы за тобой повторял.
Выдохнула сквозь сцепленные зубы. А когда-то я была уверена, что люблю эту мартышку. Андрей, тихо посмеиваясь, увёл меня прочь, покуда не полетели клочки по углам да закоулочкам.
Гуляли по замершим вечерним улочкам, наслаждались лёгкой прохладой и болтали о разных мелочах.
— Ты сегодня какая-то тихая, — заметил Андрей, когда остановились посреди моста, опёрлись на перила и подставила лица свежему ветру, наполненному шумом воды. — Из-за сестры или того, что подслушала из нашего с ней разговора?
— Не в этом дело, — отмахнулась я и зябко поёжилась от очередного сильного порыва ветра. — Просто в магазине один случай сегодня произошел.
Андрей слушал очень внимательно. В какой-то момент мой рассказ стал настолько эмоциональным, что дрожь во всём теле вынудила парня обнять меня.
— Пойдем найдём какое-нибудь кафе и согреем тебя.
А мне вовсе не холодно, просто эмоции переполняли. Хотелось столько всего обдумать и обсудить, но слова терялись в потоке впечатлений и образов.
Продолжили идти в глубокомысленном молчании. Андрей прижимал меня к своему боку, гладил плечо, но как-то
