прикажете это понимать?
Когда увидел её в тренажёрке, в животе приятно ёкнуло. Простила, значит, точнее поостыла и осмелилась на диалог. А у меня вещественных доказательств вагон и маленькая тележка. Сейчас по-быстрому разложим всё по полочкам, и я занежу эту строптивую грильяжную конфету, потому что дико соскучился. Да ещё у неё такой взгляд был. Кричащий, нетерпеливый, пожирающий. Раздевайся, мол, я хочу всего тебя облизать.
Только сладкий морок в её глазах продержался недолго. Стоило подойти и сказать всего одну фразу, призывное соблазнение сменилось воинственным настроем.
Алёнка подбоченилась, грозно свела в кучу аккуратные брови и разнесла меня в пух и прах.
И сейчас зыркает на меня с порога. Глаза-кактусы, зубы оскалены — моргни и загрызёт без зазрения совести.
— Вот теперь ты у меня попляшешь, голубчик! — выдаёт свирепо и вталкивает в тренерскую Есению.
Учительница бьёт землю копытом, адов дым столбом валит из ушей и ноздрей, взглядом можно прожигать железо насквозь. Девчонка рядом с ней скукоживается. Да и мне становится не по себе.
— Алён, что стряслось?
— Молчи лучше, — цедит сквозь зубы. — Кого угодно могла бы заподозрить, но ты... Ты! Уму непостижимо! Спортсмен международник, и вдруг такое пятно на биографии. Кому расскажешь — не поверят. А я расскажу, в этом можешь не сомневаться!
Я теряюсь от её напора. Не знаю, продолжать ли сидеть в кресле или встать на ноги и вести беседу на равных. Начинает казаться, что за любую промашку сердитая Елена Викторовна просто сотрёт меня в порошок.
Есения, видимо, разделяет мои опасения. Долгим пытливым взглядом сверлит профиль советника директора, потом исподлобья смотрит на меня и... внезапно бледнеет.
Она кидается к воинственно настроенной учительнице и шепчет на ухо:
— Нет, Елена Викторовна! Вы неправильно меня поняли. Я рассказывала о другом, о другом Максиме, — она сглатывает тихие слёзы, с ужасом косится на меня, подмечает, что я начинаю улавливать суть происходящего, и опрометью бросается к двери. На бегу роняет: — Простите!
Алёна в шоке, я в лёгком недоумении. Ещё один полный сюрпризов денёк.
Мы переглядываемся, потом, не сговариваясь, смотрим на дверь.
— Что она наболтала тебе? — спрашиваю с толикой любопытства.
— Не мне, одноклассницам. Я случайно подслушала их откровения. Выходит, всё враньё?
— А что конкретно?
— Что вы с ней... целовались, наверное.
— И ты поверила?
— У меня даже сомнений не возникло, она с такой точностью описала твою татуировку. А я проверила в интернете, ни на одном фото её нет.
Облегчение накрывает с головой. Я, наконец, могу откинуться в кресле и расслабиться. Где-то на задворках сознания всплывает давняя история схожего содержания, и внутри что-то на миг леденеет.
— Теперь нет, — с нажимом подчёркиваю первое слово. — С тех пор как начал заниматься с детьми, удалил все неликвидные снимки со своей страницы. Но ребетня до сих пор умудряется доставать их из старых архивов, — смеюсь, хотя и не чувствую веселья. — Особенно девчонки.
Алёна закусывает губу. Сдёргивает с шеи шарф, комкает шапку и суёт её в карман пуховика. Устало падает на стул и качает головой.
— Видимо, теперь мой черёд извиняться. Я поторопилась с выводами...
— Дважды, — перебиваю я, открываю ноутбук, запускаю видео с камеры наблюдения, что висит в углу тренерской над стеллажом с документами, и поворачиваю к ней. — В ситуации с Дашей тоже не было ничего зазорного.
Моя моралистка смотрит видео молча. В конце вздыхает, переводит взгляд на меня, и в нём красной нитью прослеживается отпечаток раскаяния. Только мне этого мало. Отматываю назад и запускаю наш разговор с Есенией, чтобы развеять все сомнения. Звук выставляю на максимум.
Алёна сникает окончательно. Опускает плечи и как бы растекается по стулу. А меня подмывает поделиться ещё одним фактом из своей биографии. То ли потому что я от природы болтлив не в меру, то ли хочется выглядеть в её глазах ещё краше.
— То был обычный день, как вдруг — бац! — звонок из администрации: «Максим Владимирович, срочно к директору!» Ну, думаю, опять какие-то бумажки подписывать… Прихожу, а там целая комиссия по этике сидит, психолог, лица у всех серьёзные, будто мир рухнул. И кладут передо мной заявление. Читаю и у меня буквально земля из-под ног уходит: Катя, моя шестнадцатилетняя ученица, обвиняет меня в домогательствах.
Алёна вздрагивает и сиплым голосом просит стакан воды. Пока вожусь с графином и стаканом, решаюсь на полную откровенность. Пускай знает, что нет у меня никаких отклонений.
— «Да вы что, ребята, с ума сошли?!» — чуть не выкрикнул я тогда. Но сдержался, конечно. В голове полный хаос. Как? Почему? Я же её отлично знал: способная девчонка, но с характером. Огонь, а не ребёнок!
Вспоминаю, как она в последнее время себя вела: задерживаться начала после тренировок, какие-то личные темы пробовала заводить. То открытку нарисует, то брелок смастерит… Я всегда реагировал одинаково: «Катя, спасибо, очень мило, но сейчас у нас тренировка, личные темы потом». Мягко, по-доброму, без грубости. А она всё равно упорствует, улыбается, кивает, а на следующий день снова за своё.
Когда мне предъявили обвинение, внутри всё оборвалось. Не страх даже нахлынул, а какая-то ледяная пустота. «Как они могут так думать обо мне?» — крутилось в голове. Началась проверка, а слухи уже по городу расползлись, как тараканы. В соцсетях стали появляться анонимные посты, комментарии: «А я всегда подозревал…», «Надо было раньше проверять…», «Мы доверили своих детей чудовищу», «Для таких надо отменить мораторий на смертную казнь. Вам Чикатило не хватило?» Будто приговор уже вынесли, без суда и следствия.
Вечерами приходил домой и часами заснуть не мог. Лежал, смотрел в потолок и думал: «Что теперь будет с секцией? Как ребята ко мне относиться станут? Кому я вообще нужен с таким клеймом?»
И вот однажды раздается звонок от школьного психолога. Та говорит: «Максим Владимирович, есть новости». Оказалось, подруга Кати призналась, мол, Катя всё придумала из-за неразделённой симпатии. Хотела, видите ли, «шумихой» моё внимание привлечь! «Ну надо же быть такой… наивной!» — только и смог выдохнуть я.
Потом был непростой разговор с самой Катей. Она сидела напротив, как раз на твоём месте. Маленькая, сжавшаяся, слёзы катятся по щекам. «Я не хотела, чтобы так получилось, — шептала. — Думала, вы вступитесь за меня, скажете, что это ошибка… И тогда мы сможем поговорить по-настоящему…»
Сердце защемило. Смотрел на неё и понимал: ребёнок
