отделаться от нее, но, видимо, вопрос серьезный. Потому что Арсеньев выходит из комнаты, чтобы договорить, и тогда телефон звонит уже у меня.
25
– Здравствуй, Валерия, – слышу холодный, надменный, полный сдерживаемого презрения голос. И окончательно перестаю что-либо понимать. Как будто все системы координат перевернули разом на сто восемьдесят градусов.
– Эмма Викторовна, вы потеряли связь с Глебом? Хотите, чтобы я его позвала? Он же только что вышел, чтобы с вами поговорить… – растерянно отвечаю. И злюсь, что свекровь занимает линию, тогда как я жду совершенно другого звонка!
– Сиди на месте ровно! – раздается властный приказ. – С Глебом разговаривает мой якобы врач, так что никто нам с тобой не помешает. Пошевелишься, скривишь лицо или каким-то другим образом выдашь, с кем разговариваешь, больше никогда не увидишь свою дочь! – на этих словах мое сердце спотыкается и, кажется, больше не бьется.
– Что? – выдыхаю, а в голове бьется мысль: «мне послышалось! Не могла же мать Глеба в самом деле украсть нашу Вику. Она ведь не выжила из ума…»
– Не притворяйся дурочкой, Лера. Время показало, что ты далеко не такая простушка, какой хотела казаться, – хмыкает эта женщина. – Решила все-таки пробраться в нашу семью? Зря. Нужно было слушать меня и идти на аборт, а не думать, что ты тут самая умная и способна всех перехитрить. Родила все-таки! Решила денег с нас поиметь?
– Что вы такое говорите? – я так обескуражена нападками и злобой Эммы Викторовны, что даже не знаю, как на такое отвечать.
Слов не находится. Как и понимания ее поступков. Разве можно в собственные разборки втягивать невинного младенца? И это наследница аристократии, женщина с родословной, воспитанием и породой. Видимо в погоне за великим ей забыли привить обычные человеческие ценности.
– Знаю я таких, как ты! – перебивает меня зло, не скрывая собственного отношения. – Как только видите мужика побогаче, стремитесь любыми способами залезть ему на шею и закрепиться там. Думаешь, теплое местечко себе выторговала? Так вот, я не позволю всяким плебейкам лезть в мою семью грязными лапами! Сейчас Глеб возвращается, и ты говоришь, что между вами все кончено, а потом исчезаешь из его жизни навсегда. Да так, чтобы тебя не найти было. Иначе эта невинная история с твоей дочкой покажется тебе милой шуткой. Все поняла? – цедит свекровь.
А я даже через трубку телефона чувствую, насколько сильна необоснованная ненависть этой женщины ко мне. В груди вдруг поднимается волна ответной ненависти. Никому не позволено давить на меня, используя самое ценное – ребенка! Даже бабушке этого ребенка. Раз у Эммы Викторовны в душе нет ничего святого, как, впрочем, и самой души, я официально отказываюсь от Платовой. Отныне для меня и моей дочери такого человека не существует, как и снисхождения к его поступкам.
– Где моя дочь? – требую уверенно и холодно.
Страх перед неизвестными похитителями отступил. Присутствие Онегина, безопасника Глеба, сидящего рядом и слушающего наш разговор по громкой связи, придает уверенности. Все будет хорошо, профессионалы работают. Мое же дело болтать с Эммой Викторовной, чтобы дать им время засечь местоположение женщины.
– Получишь ее, как только мой сын отправится домой, полностью уверенный в необратимости вашего разрыва, – на этих словах в комнату возвращается сам Арсеньев. Спотыкается на ровном месте, смотрит удивленно на меня, потом на безопасника, тот дает знак молчать. Глеб хмурится, садится на диван рядом со мной, прижимает к теплому боку. Проводит успокаивающе ладонью по спине – оказывается меня не хило так потряхивает. – Ты должна сделать так, чтобы он увидел твою измену, – диктует Платова важно, не догадываясь, кто на самом деле ее слушатели. – Если понадобится, на самом деле переспишь с кем угодно. И знай, чем раньше ты все сделаешь, тем быстрее вернешь себе ребенка.
– Времена меняются, а ваши методы остаются все теми же, – хмыкаю я устало.
– Не тебе меня осуждать, девка без племени и рода! – повышает голос свекровь. Рука Глеба каменеет на моем позвоночнике. А лицо делается таким страшным, что я не завидую его матери, затеявшей подлую и опасную игру. – Я позвоню вечером, отчитаешься об успехах. По этому номеру не звони, он все равно будет недоступен. Все поняла? – повелительно. Эмма Викторовна явно чувствует себя хозяйкой положения.
– Нет, – следуя немому приказу Онегина, выпаливаю я. – Я хочу услышать Вику. Откуда мне знать, что с ней все в порядке и что нет повода обращаться в полицию?
Платова ругается. Не как сапожник, конечно, а на интеллигентном, но это не делает ее лучше или чище. В динамике телефона раздается шум, какие-то шорохи, звуки открывающихся дверей.
– Сделай так, чтобы девчонка заговорила, – приказывает кому-то свекровь. Очевидно, с Викой сидит няня.
Но на заднем плане и так слышится лопотание дочки. Ее звонкий голос я ни с чьим не спутаю.
– Ав-ав-ав! – похоже, что Вика играет с собачкой.
Я выдыхаю протяжно. Буквально сваливаюсь Глебу в руки, потому что все тело внезапно обмякает. С нашей девочкой все хорошо – и это главное. Муж ее заберет, с его ресурсами и возможностями – точно.
– Довольна? – раздается грубое в трубке.
Начальник СБ дает знак, что можно заканчивать разговор, но я не удерживаюсь от вопроса:
– Вы же понимаете, что Вика – родная дочь Глеба? Вряд ли он будет рад тому, что вы ее у него отнимете…
Глеб
– Я действую в интересах сына. Он потом мне еще спасибо скажет, – до сих пор стоят в ушах уверенные слова матери.
От нее не ожидал. От кого угодно, но только не от нее. Не от человека, который должен бы любить и быть преданным. К сожалению, мать предана исключительно собственным корням. А вот потомки ее не интересуют.
Всю свою жизнь она положила на то, чтобы исправить случившийся с ней мезальянс. Наследница аристократического рода, талантливая скрипачка, образованная и утонченная, была вынуждена выйти замуж за обыкновенного бандита. Ничего, в сущности, удивительного, учитывая ситуацию в стране в те времена.
Все детство Эмма Викторовна – а обращаться к ней я мог исключительно по имени-отчеству – растила из меня рафинированного представителя интеллигенции. Душила правилами и обязанностями, забывая дарить самое важное: любовь и тепло. Столько запретов, сколько у славного потомка Платовых в двадцатом веке не
