было хорошо уехать от жизни с дедом на несколько лет.
— Чтобы пить шампанское и курить в общежитии.
— В общем-то, да, — я обнимаю ее за плечи и открываю дверь. — Пойдем. Ты замерзла.
— Нет. Меня греет шампанское.
— Тогда почему ты дрожала?
Она подавляет зевок тыльной стороной ладони.
— Тебе нужно перестать выигрывать в спорах.
— Я такой, — говорю я. — А тебе, Сесилия, нужно перестать извиняться за то, что хвастаешься, или за свой успех, или за то, что берешь то, что хочешь.
Она ставит бокал и обвивает руками мою шею. Я глажу ее по бедрам. Она не сказала ни слова о том кошмаре, от которого разбудила меня той ночью. И не комментировала, когда прошлой ночью я забрал ее из ее собственной постели, потянув в свою.
Спать рядом с ней было нетрудно. Это не ощущалось бременем… и я не ждал, когда она уснет, чтобы спуститься в кабинет.
Я заснул с запахом ее волос на плече и ее весом на руке, мне ничего не снилось.
— Так, — говорит она. — Мы сегодня все еще едем в дом?
— Планирую. Но если ты устала, оставайся дома.
Она качает головой.
— Я еду. Это мой шанс узнать о тебе побольше.
Я фыркаю.
— Точно. Испанская инквизиция. Если будешь задавать слишком много вопросов, сошлю тебя на первый этаж.
— Ничего. Уверена, там будут интересные артефакты. Детские трофеи… твои детские фотографии.
— Если ищешь что-то сентиментальное, разочаруешься. Но поехали, идем.
Она напевает мелодию по радио, пока я везу нас к дому. Знакомый маршрут уводит нас из города в пригородный рай.
Сегодня вечером я буду разбирать бумаги. По крайней мере, такова цель, даже если я знаю, что Сесилия может отвлекать. Но она сказала, что хочет больше «дружеских» вещей, что бы это ни значило. Не «отношенческих», однако. Я думал, что она просила именно об этом, и открыл рот, чтобы согласиться, когда она резко меня прервала твердым отказом.
Что, наверное, и к лучшему.
Отношения неизбежно портятся, обрастают ожиданиями, нытьем и женщинами, которые говорят одно, а подразумевают другое.
Я смотрю на Сесилию. Она сидит, скрестив ноги, пальцы играют с подолом юбки, и подпевает радио. Почему-то я сомневаюсь, что она была бы такой. Она всегда была честна и прямолинейна со мной. Проблема, потому что проблемы есть всегда, на этот раз может быть меньше. Может быть, мы могли бы проработать ее вместе.
Может быть, это даже того стоило.
Час спустя она сидит со мной в кабинете моего деда, скрестив ноги на полу. Огромный альбом с фотографиями раскрыт у нее на коленях.
Я уже несколько раз взглянул на нее. Чувствуется что-то сырое, обнаженное — видеть, как она листает альбомы, о существовании которых я даже не знал. Половина меня хочет только одного — выхватить их. Но это означало бы признать, что они что-то значат.
Вместо этого я возвращаюсь к аккуратно заполненным бухгалтерским книгам расходов на его столе. У него их десятки, записи, уходящие на десятилетия назад. Здесь есть вещи, которые он ожидал, что я разберу после его смерти. Вещи, которые я забросил.
Включая ежегодные расходы, которые он платил за содержание кладбища. Я смотрю на квитанцию, пока буквы не расплываются. Конечно, он платил за это. И раз он умер, ответственность переходит ко мне. Как я не осознавал этого раньше?
Заросли ли теперь могилы моих родителей травой? Нет ли на них цветов?
— О, — говорит Сесилия. — Ты был очарователен, — я отрываю взгляд, сосредотачиваясь на ней. На ее лице мягкая улыбка. — Не могу поверить, что ты действительно нашел детские фотографии. Это в стопку «оставить», — она закрывает кожаный альбом со щелчком и кладет его поверх других в углу.
Я закрываю бухгалтерскую книгу, которую читаю. Обслуживание могил. То, о чем я никогда не думал с тех пор, как уехал из этого дома. Я даже не могу вспомнить, когда в последний раз там был, впервые за много лет вина бьет меня под дых.
— Эй, — говорит она. — Ты в порядке?
— Ага. Я в порядке.
— Должно быть, тяжело здесь находиться. В окружении всех его вещей.
Я опираюсь рукой о стол. Его стол. Внезапно мои руки кажутся мне чужими. Руки взрослого мужчины на столе, который я так ярко помню из детства. Меня иногда отправляли сюда делать домашнее задание. Он сидел в кресле и наблюдал за мной с книгой в руках.
Тогда я считал это наказанием. Теперь я думаю, не была ли это его попытка проводить с нами время.
— Он так часто сидел здесь, даже после выхода на пенсию. Работа была такой большой частью того, кем он был.
Ее глаза смягчаются.
— Частью его самооценки.
— Да, — говорю я. Я провожу пальцем по кожаной вставке. — Он любил всякие мелочи и викторины. Это была единственная игра, в которую мы играли, он и я. Где-то здесь должна быть старая коробка «Своей игры».
— Викторины, да?
— Ага. Вопросы со временем устаревали, и мы начинали спорить, принимать ли ответ на карточке или реальную правду. Знаешь, Москва — столица Советского Союза. И все в таком духе.
— Было жарко?
— Да. Глупо жарко. Мы оба были довольно упрямыми.
Она улыбается.
— Ты? Упрямый?
— Трудно поверить?
— Непостижимо.
Я смотрю на аккуратные ряды книг вокруг нас, взгляд блуждает.
— В годовщину смерти моих родителей и брата он заказывал пиццу. Мы никогда не брали пиццу на вынос в другое время. Думаю, он считал, что жирная пицца — лучший способ отвлечь девятилетнего мальчика от мыслей об их смерти.
— Какую пиццу вы брали?
— Он всегда пепперони, а я каждый раз выбирал что-то другое. Мы ели ее на заднем дворе, — я тянусь к его ножу для бумаг и смотрю на гравированную рукоятку. Р. Сэнт-Клер. — Он всегда следил, чтобы в ту неделю был дома. Никаких командировок или встреч.
Даже последние несколько лет мы ужинали вместе в этот день. Мы обходились без пиццы. Наши разговоры не были оживленными или глубокими. Они были такими, какими всегда были. Деловыми и требовательными, и, текущей под поверхностью болью, нашей общей потерей.
— Это было заботливо с его стороны, — говорит она. — Ты скучаешь по нему?
— Ты уже спрашивала меня об этом.
— Знаю. Но иногда на вопросы бывают разные ответы.
Я опираюсь руками о стол, золото обручального кольца давит на дуб. Руки взрослого мужчины, да, как у моего отца.
— Да, — говорю я. — Он был последней ниточкой, понимаешь? Связывающей меня с моей семьей. Последним источником информации о моих матери и отце.
— Он был отцом твоего
