отца?
— Да.
Она плавно поднимается с пола. Темные локоны падают на спину, касаясь края топа. Она подходит к стене и висящей там фотографии в рамке.
Она снимает ее со стены, и мое сердце, кажется, замирает в груди.
— Это твои родители?
— Ага.
Она поворачивается ко мне, крепко сжимая рамку. На ее губах улыбка.
— Ты немного похож на отца, но улыбка у тебя мамина. Хотя ты ее недостаточно часто используешь.
Я сглатываю.
— Понятно.
— Ты также похож на старшего брата. Мне всегда это нравилось в родных братьях и сестрах. Те же черты, но сложенные в другом порядке. Насколько Филипп был старше?
— На три года.
— Ты равнялся на него?
Воспоминание прорывается, и я усмехаюсь.
— Да. Я в детстве везде таскался за ним. Каждое его увлечение я подхватывал неделю спустя, без вариантов.
Сесилия улыбается, глядя на фотографию, а затем снова на меня.
— У меня такое чувство, что в детстве ты был еще упрямее.
— Мне говорили, что да.
Она обходит вокруг стола, все еще держа рамку.
— Они часть твоих кошмаров? Время, когда ты их потерял?
Я не могу вдохнуть. Легкие работают бесполезно против волны стыда, поднимающейся внутри. Слишком многого было ждать, что она никогда не поднимет эту тему.
За все годы, что я прожил в этом доме, дед упоминал мои кошмары ровно один раз, и то лишь затем, чтобы сказать, чтобы я не шумел. С годами они становились все реже, но усталость или стресс вызывали их в полную силу. Или, как оказалось, мучительное влечение к Сесилии.
Она кладет рамку на стол и заходит за мое кресло, руки ложатся мне на плечи.
— Прости, — говорит она. — Можем сделать вид, что я не спрашивала.
Ее ладони на моей груди возвращают мне дыхание. Я смотрю вниз на рамку, на знакомое изображение всех нас, счастливых и блаженно не ведающих.
— Да, их я и вижу во сне.
Ее рука гладит шрам через мою рубашку. Меня не удивляет, что она сложила два и два. Удивляют мои собственные слова — медленные, полные боли.
— Это была автомобильная авария. Пьяный водитель. Мы ехали домой с ужина, из этого самого дома, вообще-то.
— О.
Я сжимаю ее запястье и тяну к себе, отодвигаясь от стола. Она со вздохом опускается ко мне на колени. Я кладу руки ей на бедра, прижимая к груди. За что-то нужно держаться.
— Папа и Филипп погибли сразу. Они были с левой стороны машины, куда пришелся удар.
Она крепче сжимает мои плечи, и я вижу их перед собой, брата и отца. Застрявших рядом со мной в искореженной машине, не дышащих, не…
Я прочищаю горло.
— Кусок металла вошел мне прямо в грудь. Неглубоко, но широко. Спасателям пришлось вырезать меня из машины.
— О, Виктор.
Следующую часть я произношу, потому что она принадлежит этой истории, потому что это важно, потому что это ее память. Но я ненавижу каждое слово.
— Мама говорила со мной в машине, когда мы остались вдвоем в тишине, до приезда скорой. Сказала мне держаться. Мы оба доехали до больницы на машинах скорой помощи, но вернулся только я. Оказалось, огромный кусок металла в груди не так страшен, как травма головы и внутреннее кровотечение.
Воспоминания о тех долгих, мучительных днях в больнице — единственное, что мне никогда не удавалось подавить. Лежать в больничной койке, наполовину сломанному телом, и услышать, что мамы больше нет. Я даже не видел ее. Ее увезли на операцию, а потом ее не стало, а мне дали желе, сочувственные взгляды и сокрушающее чувство абсолютного и полного одиночества в этом мире.
Никогда больше я не чувствовал себя таким бессильным. Дедушка увидел это желание во мне, помог вылепить из себя того, кто берет контроль. Того, кто не находится во власти судьбы.
Сесилия откидывается в моих руках, сияющие зеленые глаза встречаются с моими. Ее голос дрожит.
— Мне так жаль, Виктор.
Я закрываю глаза. Я не хочу видеть ее жалость, не хочу слышать ее. Женщины, с которыми я встречался раньше, всегда так смотрели на шрам. Сначала, кажется, это заставляло их хотеть меня больше, по какой-то непонятной мне причине. Но потом они хотели объяснений, а объяснения вели к жалости.
А я уже получил столько чертовой жалости. Вся моя жизнь была полна ею тогда, в месяцы и годы после. Каждый раз, когда кто-то в школе задавал невинный вопрос о моих родителях, и я должен был произносить эти слова.
«Они мертвы».
— Не надо, — говорю я. — Не жалей меня. Я не хочу этого.
Своим непостижимым знанием она качает головой.
— Это не жалость. Это сострадание.
Мой большой палец гладит ее по бедру, и я не могу придумать, что сказать. Она тоже ничего не говорит, просто целует меня, это работает. Это я умею.
Я поднимаю голову спустя какое-то время. В горле и груди неприятно сжато, и это не из-за ее восхитительного веса у меня на коленях. Я беру ее левую руку и держу между нашими грудями, проводя большим пальцем по ее обручальным кольцам.
— О, — шепчет она. — Я забыла вернуть их тебе раньше.
Я отделяю ее помолвочное кольцо от обручального, нажимая большим пальцем на окруженный изумрудами бриллиант.
— Это было кольцо моей матери.
— Правда?
— Да.
Ее голос тих.
— Спасибо, что позволил мне носить его.
— Оно пролежало в сейфе более двадцати лет, — говорю я, глядя на камень. — И это просто кольцо.
— Это не просто кольцо, — она начинает стягивать его с пальца, сначала снимая помолвочное кольцо, а затем и обручальное. Ее безымянный палец выглядит без них голым. Она кладет их мне на ладонь, теплые от ее кожи.
Я долго смотрю на них, но затем снова надеваю их ей на палец.
— Я бы предпочел, чтобы они были у тебя, чем в моем сейфе.
— Ты хочешь, чтобы я носила их? — спрашивает она. — Все время?
Я не свожу глаз с колец.
— Если ты не против.
Ее рука сжимается, кольца на месте.
— Я не против.
ГЛАВА 22 Сесилия
— Значит, это ситуация код красный, — говорит Надин.
— Это код черный. Код… полуночный. Что бы ни было хуже красного.
— Ты точно преувеличиваешь.
— Правда? Я разговариваю с ней по телефону каждую неделю и ни разу не упомянула об этом. Она будет не в восторге.
Надин склоняет голову. Ее волосы заплетены в косы, они водопадом спадают на плечо. Она выглядит комфортно в гостиной Виктора,
