class="p1">Он усмехается, в глазах пляшут огоньки.
— Тогда я был слеп. Но поверь, это хорошо. Если бы я знал, я бы не сделал это предложение.
— Потому что это все усложняет.
— Потому что может усложнить, да.
Мы долго смотрим друг на друга. Вопросы подступают к горлу, но я проглатываю их. Не сейчас. Не теперь.
Виктор разрезает лосося.
— Как думаешь, она отреагирует?
— Невозможно предсказать. Знаю, что она будет зла, что я не сказала ей раньше. Мы женаты уже четыре месяца.
— Четыре месяца в следующий вторник, — говорит он. — Я буду играть по любому сценарию, какой ты выберешь, Сесилия. Просто дай мне знать.
Я прочищаю горло.
— Думаю, я расскажу правду.
— Понял, — говорит он, челюсть напрягается. — Не могу представить, что твоей маме-хиппи это очень понравится. И я ей тоже не понравлюсь за то, что втянул тебя в эту сделку.
— Ты меня не втягивал. Если я правильно помню, я довольно жестко торговалась за себя.
Тень улыбки скользит по его губам.
— Да. Так хорошо, на самом деле, что у меня потом был момент «о, черт».
— Что?
— Ты была горяча, когда торговалась, — говорит он. — Я перестал быть слепым.
— О, правда? Это приятно знать.
— Ты теперь будешь спорить со мной на каждом шагу?
Я ухмыляюсь.
— Возможно, если тебе это нравится.
Его губы дергаются, но лишь на мгновение, черты снова становятся серьезными. Я видела его сосредоточенным и напряженным много раз раньше. Ведущим переговоры, общающимся с юристами, противостоящим оппонентам за столом, на сцене конференций. Но быть предметом этого внимания захватывает дух.
— Значит, ты скажешь ей правду. Видимо, в субботу мне придется кое за что отвечать.
Я качаю головой.
— Я скажу ей, чтобы была помягче с тобой.
— Не надо. Я выдержу.
«Да», — думаю я. — «Но ты не должен». Встреча с семьей не входила в должностные обязанности, но мы на новой территории.
— Спасибо. За то, что согласился.
Он кивает, возвращаясь к еде. Сегодня его волосы не взлохмачены. День прошел без разочарований.
— Ты должен дать мне знать, если я смогу ответить тем же, — говорю я. — Есть какие-нибудь дальние родственники, которым нужно объяснить твою внезапную женитьбу?
— Только те, кто выиграл бы, если бы мы не поженились.
— О. Я не думала об этом. Они расстроены?
Он пожимает плечами.
— Я не разговаривал с ними с тех пор, как огласили завещание.
— Прям близкие, да?
— Вовсе нет.
— Догадываюсь, они не присылали никаких свадебных подарков.
Он криво усмехается.
— Тебе лучше знать. В конце концов, это ты отправляла все благодарственные открытки.
— Верно. Ты видел, что на сабле для шампанского была гравировка с датой нашей свадьбы? Некоторые люди действительно вложили душу.
— Или их ассистенты, — говорит он. — Ты отправила много подарков от моего имени.
— О, еще бы. Не думаю, что ты осознавал, но белые лилии с розовыми пионами были стандартным букетом, который ты отправлял женщинам, с которыми встречался. Очень заботливо с твоей стороны.
Он смотрит в свою тарелку.
— Понятно. Это был твой выбор?
— Да. Я никогда не говорила тебе, но однажды я отправила такой букет самой себе на день рождения. За твой счет.
Его глаза расширяются, а затем он смеется. Этот смех согревает кухню и зажигает огонь в его глазах.
— Черт, Майерс. Не могу сказать, что я не одобряю. Ты их заслужила.
— Да, я тоже так думаю.
— Ты выяснила, кто подарил нам стеклянный член, кстати?
Я усмехаюсь.
— Та, которую ты нарочно разбил?
— Это не было нарочно. Если ты помнишь, в тот момент я был очень сосредоточен на кое-чем другом.
— О, я помню, — говорю я. — Ее подарил Картер.
Виктор фыркает.
— Конечно. Козел. Он точно знал, что делает.
— Думаешь, это был знак?
— Да, — он отодвигается от стола и уносит мою пустую тарелку в раковину. Это такой же редкий признак домашности, как и смех, который он издал ранее. — Что он считает меня козлом.
— Это твоя роль в вашей четверке?
— В нашей четверке, — бормочет он. Он возвращается к столу и наклоняется надо мной, рот зависает в дюйме от моего. — Да. Из моих деловых партнеров я обычно тот, у кого самое практичное деловое чутье.
— Ты имеешь в виду, что ты самый безжалостный.
— Мир так устроен, — говорит он. — Сильные и слабые. Берущие и те, у кого берут. Мой дед очень ясно это объяснил. Я всегда знал, к какой категории хочу принадлежать.
— Думаю, у тебя получается.
Он целует меня — долго, исследующе.
— У нас не может быть четверки, — шепчет он. — Устроит двойка?
— Что ты имел в виду?
— Ванна.
— Для нас обоих?
— Да. Ванна в моей комнате огромная, но я никогда ею не пользовался. Думаю, мы могли бы использовать ее с пользой.
Поверх его плеча я замечаю Бонни. Она заходит на кухню, но, увидев нас, поворачивается на каблуках. Дает нам уединение.
Я скольжу руками вверх по его шее.
— Ты уверен, что твой кабинет не привлекательнее?
— По сравнению с тобой? Абсолютно нет.
Его ванна достаточно велика для двоих, даже если нам немного тесно из-за его высокого роста. Я прислоняюсь к его груди в воде и закрываю глаза от нарастающего удовольствия. Его пальцы стали искусными, дразнят между ног, одна рука на моей намыленной груди. Его твердая длина зажата между нашими телами, восхитительно упираясь мне в спину.
Он прижимается ртом к моему уху.
— Хорошая идея?
Я издаю дрожащий смешок, но он обрывается, когда он проскальзывает пальцем внутрь.
— Да. Очень.
— Ты не слишком устала после вчерашнего?
— Немного. Теплая вода помогает. Это был твой план? — я поворачиваюсь, чтобы поймать его взгляд. Он прикован к моей груди, выступающей над поверхностью воды.
Секс прошлой ночью был грубым и жестким, мне понравился каждый его момент. Но сегодня утром от него ныли внутренние стороны бедер.
— Мне пришло это в голову, да, — он добавляет еще один палец, и мое тело растягивается, принимая его, ноет самым сладким образом. — Думаешь, сможешь принять меня в воде?
Я кладу голову ему на плечо и закрываю глаза. Его большой палец начал кружить по моему клитору, трудно думать из-за нарастающей волны удовольствия.
— Да, — шепчу я.
Его смех низкий у моего уха, но сначала он доводит меня до оргазма, не торопясь, разогревая. А когда мы меняем позу в ванне и он входит в меня, мы оба стонем от ощущения.
Это мягко и тихо — полная противоположность прошлой ночи.
После мы молчим и медлим. Каждое движение кажется тяжелым, и я не хочу говорить, не хочу разрушать магию.
Мы лежим на
