других гостей и делаю вид, что не заметил. Если она хочет, чтобы я посмеялся вместе с ней над абсурдностью этой идеи, я не могу.
Больше нет.
Мы молчим в машине по дороге домой. У Сесилии вид человека, который вот-вот заговорит, но то, к чему она готовится, так и не выходит наружу.
Тишина нарушается, только когда мы возвращаемся домой. Ее голос тих.
— Прости за это. Я знаю, тебе было непросто.
— Все в порядке.
— Нет, она… она на многое намекала и делала предположения.
— Она защищает тебя. Я рад, что у тебя такая мать.
Сесилия кивает, глаза изучают мои.
— Хорошо. Спасибо за ужин и спасибо, что пошел на это. Я знаю, у тебя были другие планы на вечер.
Я качаю головой.
— Мероприятие. Как я и сказал, я все равно не хотел туда идти.
— Нет, вместо этого тебе пришлось играть в двадцать вопросов, — она улыбается, глядя на меня. Ждет, что я отвечу тем же.
— Ага. Но я выжил. Уже поздно. Мне пора в постель.
— О, да. Мне тоже. Это были долгие выходные, а завтра я иду с мамой на занятие по керамике к ее подруге.
— Понятно. Что ж, тогда увидимся завтра за ужином.
Она опирается руками о кухонную стойку, на мгновение выражение ее лица теряется.
— Да, конечно. Спокойной ночи.
Я поднимаюсь по лестнице через две ступеньки и закрываю дверь в спальню. Дыхание тяжелое. Моя спальня кажется пустой и чужой без нее. Я хочу, чтобы она была здесь, но не если она только и ждет, чтобы избавиться от меня. Не пока я не буду знать, что она действительно простила меня за то, как я вел себя в тот год нашей совместной работы.
Слова ее матери звенят в ушах. Предположение, что я ее эксплуатировал и использовал. Собственное признание Сесилии, что я доводил ее до слез на работе.
Вот почему я не ввязываюсь. Вот почему я всегда соблюдал границы. Потому что кто-то в итоге пострадает, если их не соблюдать.
Я просто никогда не думал, что этим кем-то буду я.
ГЛАВА 24 Сесилия
Последнюю неделю Виктор сам не свой.
Он возвращается поздно из офиса, иногда далеко после ужина, и сразу идет к компьютеру. Мы больше не спим в одной постели, хотя я пыталась дважды. Я обвивала руками его шею и целовала отчаянно, страстно. Он отвечал на поцелуй долгое мгновение, а затем опускал мои руки со своей шеи.
— Виктор?
Он проводил большим пальцем по моей нижней губе, глядя на это движение, а не встречаясь со мной взглядом.
— Мы поговорим на этих выходных.
— На этих выходных?
— Да. Ты позволишь пригласить тебя на ужин?
— На свидание?
— Да.
— Я бы этого хотела, да.
— Хорошо, — сказал он, и мы попрощались прямо там, в длинном безликом коридоре между нашими спальнями. Это был единственный раз на неделе, когда у нас состоялся настоящий разговор.
В некотором смысле он — тот самый Виктор, которого я когда-то знала. Тот, кто приходил домой и сразу шел в кабинет, кто ненавидел ненужные разговоры, кто избегал эмоциональной близости.
И я могу думать только об одной причине, почему это произошло.
Это началось, когда мы вернулись домой после ужина с моей матерью. Эта дистанция. Я прокручивала в голове некоторые слова мамы в последующие дни, особенно ее необдуманное предположение, что это может стать чем-то большим, чем фиктивный брак.
Виктор отвел взгляд, когда она это сказала, явно задетый этим предположением. Задетый, потому что не мог этого представить, или задетый, потому что подозревал, что теперь этого хочу я?
Я знаю, его легко спугнуть, и все же я настояла на этом чертовом ужине. Я надеялась, что это успокоит маму, и в какой-то наивной, глупой манере мне хотелось, чтобы они встретились. Два человека, которые значат для меня больше всего. Не хватало только Надин, но нам не нужно было подливать масла в этот огонь.
Он и сам умудрился нас опалить.
Мой телефон звонит, и я вставляю наушники, прежде чем ответить.
— Привет, мам. Ты добралась до дома?
— Еще как! И перелет был прекрасный. Облака были великолепны. Айяна ждала меня в аэропорту, мы уже едем.
— На фестиваль цветов?
— Да. Она выставляется, а я буду помогать.
— Ты должна прислать мне фотографии цветов.
— Пришлю. Эй, поздоровайся с Айяной.
Я повышаю голос.
— Привет, Айяна!
Веселый голос, слегка с эхом, доносится с того конца.
— Привет, детка Сеси!
— Удачи с выставкой!
— Спасибо, дорогая!
Мамин голос возвращается в трубку.
— Я много думала с тех пор, как мы попрощались.
— О?
— Думаю, я недостаточно ясно дала понять, как рада, что ты наконец решилась рассказать мне о своем браке. Я понимаю, почему ты колебалась. Я ведь никогда не говорила о браке позитивно.
Я провожу пальцами по мрамору на кухонной стойке.
— Нет, как и о секретности, корпоративной среде Нью-Йорка, богатых людях, мужчинах в костюмах, наследстве в целом…
— Ну хватит, — говорит она. — Я всегда говорила, что костюмы имеют определенную привлекательность. Просто это устаревший обычай.
— Не говоря уже о том, что ты считаешь, они убивают индивидуальность.
— Ни одному мужчине не была дарована жизнь, чтобы вечно ходить в сером или черном, — говорит она. — Но, дорогая, не в этом дело. Я хотела, чтобы ты знала: я ценю твою честность. Наш с тобой путь не одинаков, но они перпендикулярны, пока я иду своим. И я так благодарна, что вижу, какой красивой, сильной, амбициозной женщиной ты стала.
У меня сжимается горло.
— Спасибо, мам.
— Виктор был… интересным. В нем чувствуется противоречивая сила человека, который хорошо знает себя и свои способности, но еще не до конца интегрировал свою теневую сторону. Он все еще борется со своими слабостями, когда должен был бы их принять.
— Он не позволяет мне исцелить его чакры, — говорю я полушутя, полусерьезно. — Я пробовала однажды.
Мама задумчиво мычит на том конце.
— Такой человек, как он, не позволил бы. Но есть и другие способы исцеления, милая. Он найдет их со временем, и ты не сможешь сделать это за него. Просто помни держать каналы связи открытыми.
Я вздыхаю.
— Да. Я буду.
Мама однажды нарисовала диаграмму каналов, которые она считает частью общения, и вы удивились бы, сколько невербальных она туда включила. На этой неделе мы с Виктором не пользовались почти никакими каналами.
— Я люблю тебя, — говорю я. — Знаешь, не знаю, благодарила ли я тебя когда-нибудь за то,
