— один карий, второй зеленый. Тот же шрам на брови. Маленькая родинка рядом с ухом. Только серьги в ухе больше нет. И запах — его запах, родной.
— Это действительно ты, — сглотнув, с трудом проговорила я, глотая соленые слезы. — Ты жив, Дима… А может быть, меня убили, и я попала в рай? Я ведь обещала… обещала самой себе, что встречу тебя там…
Меня застряло сильнее. А Дима поймал мою слабую ладонь и с силой прижал к своей щеке. Я чувствовала слабое покалывание щетины.
— Ты жива, Полина. Все хорошо. Эти уроды ничего не сделали тебе. Никто ничего тебе не сделает, пока я жив, поняла?
В порыве отчаяния он поцеловал ладонь и прижал меня к себе — так, что я уткнулась носом в его плечо.
Мой родной, мой хороший, мой любимый…
Я вцепилась в Диму. Обняла так крепко, как могла. И заревела.
Громко, с надрывом, как затравленный зверь, которому открыли клетку и выпустили на свободу. Я кричала до хрипа и до боли стискивая его куртку. Била рукой по каменному плечу. Плакала, плакала, плакала. А рваные шрамы на сердце горели огнем.
Мне до конца не верилось, что Дима жив.
— Все хорошо, все хорошо, все хорошо, — мягко говорил Дима, укачивая меня на своих руках. — Моя девочка, все хорошо.
— Ты жив… Господи, спасибо… Спасибо… Спасибо, что ты живой, — шептала я в исступлении.
Никаких других разговоров, вопросов, ответов… Лишь голые эмоции.
Я обнимала Диму, захлебывалась слезами, говорила что-то бессвязное, прижималась лицом к его груди. Плакала, плакала, плакала, как ненормальная… А он обнимал меня, гладил по спине, сжимал волосы, зацеловывал мое мокрое от слез лицо. Тоже плакал — беззвучно, все так же яростно сжимая зубы.
Его что-то терзало. Что-то ужасное, опасное, дикое. Я чувствовала это. И хотела его защитить. От всего мира. От каждого, кто хочет сделать ему плохо.
Я подалась вперед, взяла его лицо в свои ладони, и кончики наших носов соприкоснулись.
— Дима, Димочка… Я никогда не забывала о тебе. Каждый день вспоминала.
Его кадык дернулся.
— Я тоже, девочка моя, — с трудом проговорил он. — Только поэтому еще жив.
Наши мокрые от слез полусомкнутые губы нашли друг друга. Несколько робких прикосновений вызвали волну дрожи вдоль позвоночника.
— Я не могу без тебя, — прошептал Дима в мои губы — я почувствовала его жаркое дыхание. И облизала их от нетерпения.
Дима поцеловал меня в щеку, проложил дорожку к самой шее — там, где была ямочка между ключицами. Вернулся к лицу, подул на ресницы, улыбаясь, словно безумный. И, поняв по моим глазам, что я хочу большего, положил ладонь мне на затылок, и накрыл мой рот уже другим поцелуем.
Настоящим, глубоким, взрослым. Ненормальным. Когда нет дело до того, как вы смотритесь со стороны. Когда хочется, чтобы весь мир сузился лишь до одного человека.
Я целовалась так, будто с ума сошла. Будто дорвалась до запретного. Будто это было в последний раз.
Я сидела на Диминых коленях, упираясь ногами в землю, которая не остыла за ночь. Цеплялась за шею и целовала. А он то обнимал меня за талию, то гладил по спине, то зарывался пальцами в распущенные волосы.
Это был поцелуй со вкусом слез.
Соленый, но в то же время сладкий. Наполненным горечью, болью и жаждой друг друга. Глубокий, пронзительный
Поцелуй-бездна, в которую мы оба падали, держась за руки.
Поцелуй-от-которого-срывает-крышу.
Больше не отпущу Диму. Никогда. Он мой. Мой, только мой…
Я стянула с него куртку, пробежалась пальцами по знакомым татуировкам, которыми была забита его рука. Снова потянулась за поцелуем, понимая, что он нужен мне словно воздух.
Я чувствовала, как напрягаются мышцы Димы на плечах и на животе с рельефными кубиками, когда проводила по ним ладонью. Слышала, как он пытается восстановить дыхание в те короткие мгновения, когда мы отстранялись друг от друга. Ощущала его нежность в каждом прикосновении сильных рук.
Мы целовались, сидя на его куртке, а солнце поднималось все сильнее.
В какой-то момент Дима опустил меня на спину — так, что я касалась теплой земли лопатками. И я запустила пальцы под его футболку на спине, непроизвольно все крепче прижимаясь к его телу своим.
Но Дима вдруг отпустил меня. Снова сел и заключил меня в объятия, целуя в лоб и виски. Ему тяжело далось это, но продолжить дальше он не смог. И мне стало страшно.
— Мне нужно идти, — сказал он ту фразу, которую я боялась больше всего на свете.
Страх заполнил мое сердце до самых краев.
— Нет, — испуганно вцепилась я в Диму. — Нет. Нет. Не уходи, пожалуйста! Я прошу тебя, Дима! Не оставляй меня!
Мы ведь даже не поговорили! Ничего друг другу не сказали! Я понятия не имею, что происходит… И я не смогу остаться без него во второй раз.
— Мне действительно нужно уйти. Это опасно. Ты сама не понимаешь, насколько, — выдохнул Дима.
— Что опасно? Что?! — выкрикнула я.
В его усталых глазах появилась отстраненность. Он отпустил меня и встал.
— Я. Никто не должен видеть тебя со мной, малышка. Никто. Иначе они придут за тобой. Те, кто ищут нас. Меня и старика. Я должен, прямо сейчас должен.
— Нет, — твердо сказала я. — Не отпущу тебя. Лучше умереть.
Не понимая, что делаю, я схватила пистолет, что лежал рядом со сброшенной на землю курткой. И направила на себя.
Глаза Димы расширились от ужаса.
— Нет! — закричал он. — Опусти! Убери его от себя! Не смей!
Глава 37. Не отпускаю
— Полина, не надо! Я прошу тебя, не делай глупости, — продолжал Дима. Его плечи тяжело опускались и поднимались. На виске билась вена.
Но я не отпускала пистолет. Вместо этого приставила дуло к виску, чувствуя его холод сквозь пряди волос. И с вызовом смотрела на Диму.
— Если уйдешь, меня все равно не останется. Так зачем жить? — хрипло спросила я.
— Ты должна жить, должна, понимаешь? — потерянно проговорил Дима.
— Могу, — широко улыбнулась я.
Никакой радости в улыбке. Только боль, неприкрытая голая боль.
Я не могла потерять его снова. Не могла. Не хотела снова быть пустой. Одна лишь мысль об этом сводила с ума. И я будто бы перестала себя контролировать. Слишком многое
