он втаскивает меня за юбку в дверь своей спальни, включая свет.
— Ты можешь наклониться и опереться на комод? — просит он.
— Серьёзно? — вопрошаю я.
— Мне нужно упереться поудобнее, — говорит он, — и каждый раз, когда я тяну, ты вся тянешься за мной.
Боже милостивый, что я сделала, чтобы заслужить это?
О, точно. Я солгала о том, что у меня отношения с этим мужчиной, а потом набросилась на него на лавандовой ферме, чтобы расстроить своего бывшего жениха. Это могло привести к подобному наказанию.
Я хватаюсь руками за верх его комода. Майлз кладёт ладонь мне на бедро, крепко удерживая меня, и снова тянет, расстёгивает молнию на несколько блаженных миллиметров, прежде чем она снова застревает, и его хватка на мне становится крепче.
— Отвлеки меня, — шепчу я себе под нос.
— Я обещаю, мы снимем это с тебя, — говорит он.
Это неправильный способ отвлечь.
— Я сейчас чувствую себя невыносимо глупо, Майлз, так что тебе придётся придумать что-нибудь получше. Скажи мне что-нибудь ужасное.
Он смеётся.
— Ладно. Как насчёт такого: когда мы с Петрой получили по почте приглашение на твою свадьбу, она сказала мне, что не хочет выходить замуж, и я подумал: «Круто, нет проблем». Потому что я думал, что она имела в виду в целом, а не то, что она не хочет выходить замуж конкретно за меня.
Я роняю лицо на комод. Мой болезненный стон сменяется чем-то более натужным, мои плечи сотрясаются от эмоций.
— Чёрт, — говорит он. — Прости. Я не помогаю, — Майлз берёт меня за оба бёдра. — Эй.
Я выпрямляюсь, качая головой, пока меня душит смех, а из глаз текут слёзы.
— Дафна, — шепчет он позади меня, всё ещё нежно и сладко, притягивая меня спиной к своей груди и обвивая руками мою талию.
— Майлз, — наконец выдавливаю я, поворачиваясь в его объятиях. — Для чего была гигиеническая помада? — новый приступ смеха заглушает мой голос.
Он замечает это. Его рот открывается и закрывается.
— Я подумала, что это может смягчить движение бегунка.
— Тебе понадобилась смазка для моей молнии, — говорю я.
— На самом деле, — возражает он, — я специально попросил гигиеническую помаду, чтобы никому из нас не пришлось произносить это предложение.
Я ударяюсь лбом о его ключицу, и от смеха меня скручивает пополам. Его рука скользит вверх по моей спине, и от его прикосновения по моей коже пробегают мурашки, останавливаясь у основания моей шеи. Его смех эхом отдаётся во мне.
— Ты просто был готов к этому, — говорю я. — Со сколькими соседями по комнате тебе приходилось это делать?
— С десятками, — его руки разжимаются, и Майлз снова поворачивает меня. — Но ты первая, у кого нашлась гигиеническая помада, — он зажимает молнию и слегка дёргает.
После всего этого пыхтения, борьбы и рывков молния скользит вниз по моей пояснице, костяшки пальцев Майлза опускаются по моей коже.
Я дрожу от этого ощущения, чувствую покалывание во всём теле, ощущая его присутствие.
Он не сразу отстраняется, и я ловлю себя на том, что мой вес смещается назад, навстречу его прикосновению. Его пальцы разжимаются, а ладонь ложится мне на поясницу.
Лиф платья болтается, под действием силы тяжести бретельки сползают с моих рук, и юбка тянет всё платье к земле.
Я ловлю лиф на груди и прижимаю его к себе, поворачиваясь к Майлзу.
— Спасибо.
— Вот, — он отстраняется от меня, избегая моего взгляда, и достаёт из открытого верхнего ящика комода свободную серую футболку. Когда он натягивает её мне через голову, меня окутывает его запах имбирного пряника, и он одёргивает подол футболки поверх платья.
Когда я отпускаю лиф, вся кружевная конструкция стекает к моим ногам. Я просовываю руки в рукава футболки, а Майлз помогает мне перешагнуть через юбку, осторожно высвобождая мои волосы из-под футболки.
Он снова поднимает на меня глаза, и в комнате воцаряется тишина.
— Спасибо, — говорю я снова, на этот раз шёпотом.
— Я захочу получить её обратно, — тихо поддразнивает он. — Это моя любимая футболка с десяти лет.
Я впервые замечаю её переднюю часть: потрескавшийся виниловый рисунок мультяшного верблюда, курящего гигантскую сигарету. Усмехаясь, я встречаюсь с ним взглядом.
— Это твоя любимая футболка с детства? Ходячая реклама никотина?
Его улыбка становится шире. Его пальцы рассеянно касаются моего подбородка, и я чувствую, как меня тянет к нему, наши животы соприкасаются, его сердце бьётся во мне.
— Это верблюд, Дафна, — говорит он с кривой усмешкой. — В солнечных очках.
— Я немедленно переоденусь, — говорю я, подыгрывая.
— Нет, нет, — говорит он. — Оставь её себе, насколько захочешь. Что моё, то твоё.
Я сдерживаю улыбку.
— Видишь, вот почему все эти местные жители включили тебя в свои завещания.
Майлз хмурится.
— Иногда ты говоришь так, будто я продавец змеиного масла.
(Змеиное масло — термин, ставший символом жульничества или вводящего в заблуждение маркетинга, — прим)
Я хватаю его за руку.
— Это совсем не то, что я имела в виду.
— Тогда что ты имеешь в виду? — спрашивает он.
— Я имею в виду, что ты милый, — отвечаю я.
Он смеётся.
— Опять это.
— Я имею в виду, — говорю я более горячо, — что ты, наверное, единственный человек из всех, кого я когда-либо знала, который искренне интересуется всеми, с кем встречается. И заставляет их чувствовать себя интересными и желанными гостями, и чувствовать, что они должны быть уверены в том, что делают. Ты заставляешь их почувствовать, что выращивать кукурузу, или готовить вишнёвую сальсу, или рекомендовать книги — это сверхспособность.
— Если ты хорош в этих вещах, — отвечает Майлз, — так оно и есть.
— Вот именно, — бормочу я. — Ты действительно так считаешь.
Единственный человек помимо Майлза, обладающий этим особым умением, управляет им как щитом. Или как налогом, который он вам платит — достаточно большая и яркая доля, чтобы гарантировать, что вы не попросите больше.
— Я просто думаю, — говорю я Майлзу, — что люди нравятся тебе почти так же сильно, как ты нравишься им. И находиться рядом с тобой — это всё равно что... стоять на солнце.
Его губы смягчаются. Какое-то время он изучает пространство между нашими ногами.
— Ты тоже ощущаешься как солнечный свет.
Я фыркаю.
— Нет, это не так.
— Нет, — соглашается он. — Это не так. Ты больше похожа на озеро Мичиган.
— Холодное и пугающее, — отвечаю я.
Он понижает голос:
— Прохладное и освежающее.
— Шокирующее и болезненное, — продолжаю я.
— Удивительное и волнующее, — возражает он, стоя теперь уже достаточно близко, чтобы я почувствовала запах красного вина, выпитого им после смены. Достаточно близко, чтобы я стала мотыльком в его неотразимом сиянии, пытаясь сопротивляться желанию
